Итак, Борис Николаевич приближался к клубу «Пьерро», его вполне профессионально «пасла» «наружка», в столице царил разгул демократии, вовсю гуляла осень и, как было замечено, день, умирая, был теплым и светлым…
Клуб поразил Бориса Николаевича своей скромностью и непритязательным видом. Какие-то серенькие стены, обломки штукатурки возле стоков, безвкусица решеток на окнах…
Нет, честное слово, для «Пьерро» могли выбрать особняк и поприличнее! Хотя, надо отдать должное, место неплохое. Хорошее место, породистое. Надежное и прочное. Рядом — «высотка» времен культа, зверинец, обсерватория… Словом, все как полагается, все как у людей, и даже до мавзолея — рукой подать.
Хотя, вот это, пожалуй, лишнее. От Главного Покойника надо держаться подальше. Интересно, убрали его или еще нет?..
— Какой там!.. — неожиданно вслух возразил самому себе Борис Николаевич. — Так и уберут, жди!.. Да я бы давно… — он хотел прибавить еще пару ласково-непечатных из великого и могучего, но вовремя спохватился и прихлопнул широкой ладонью языкастый рот.
Тихо! Тихо, милый, ты что?!..
Забыл, где живешь? Сейчас быстро напомнят. Ну, чего ты разбушевался?.. С твоей-то физиономией, да о таком? Побойся Бога, Борис. Стой себе тихонько и молчи. Молчи как рыба. Вспомни, какие времена на дворе…
А времена, и впрямь, настали примечательные. Классные времена! Нарыв перекройки лопнул и вылился на свет белый шутовским летним путчем (перестройку Борис Николаевич упорно называл именно перекройкой и никак не иначе). Кстати, а почему путч? Почему не «бунт», к примеру? Нормальное русское слово, наше, простое, понятное. Страшное. Или — «смута». Тоже не хуже. А может даже и лучше!..
Вы скажете — парадокс. Перестройка, разгул демократии и прочие прелести… Почему же надо молчать, залеплять самому себе рот? Почему?! А потому! Что любая власть начинается с жесткой руки. Иначе она — не власть, а так — мелочовка, сотрясание воздуха. Нет уж, коли пришел на трон, то уж, брат, изволь жить по законам трона, и никак не иначе. А то пропадешь, как пить дать пропадешь…
Это Борис Николаевич сразу почувствовал. Еще тогда — в августе. Когда бойкий Станкевич развлекал и одновременно удерживал толпу напротив знаменитого памятника посреди Лубянки, развлекал, спрятавшись в надежное брюхо радиофицированного автобуса. Вот тогда-то Борис Николаевич все сразу-то и понял. И про власть, и про жизнь, и вообще…
Памятники валить направили народ — понятно. Чтобы, значит, энергия вышла, чтобы магазины не начали крушить. Это во-первых.
Спрятался бойкий Станкевич в автобус — тоже все ясно. Не хочет лишний раз «светиться», чувствует, что рыльце в пушку, видит ведь, подлец, наперед видит, как шахматист опытный — на много ходов, чем все это может закончиться. Это во-вторых.
Дзержинского свалили — ну, не свалили, подвесили аккуратно, приподняли и перенесли, уложив на платформу, если уж быть до конца точным, — хорошо. А дальше? Что же это никто на Красную-то площадь не кинулся? Ответьте, господа?!.. Вот же она, рядом совсем, рукой подать: всего-то делов — спуститься по улочке, обойти ГУМ и прямо… Куда? Да, к мавзолею, конечно же, куда же еще! Если замахнулись, то надо уже бить до конца. А то как-то нелогично получается. Железного Феликса, значит, можно за шею, а Главного Покойничка нельзя? И Маркса нельзя, и еще там кого?.. Вот вам и третий сигнал, сигнальчик. Намек. Перст указующий.
Еще хотите? Будут, господа, будут. Не волнуйтесь!
И множество подобных «нюансов» насчитал Борис Николаевич, пока бродил, описывая замкнутые круги вокруг толпы, которая окружила постамент, где стоял Железный Палач — а может и не «палач» вовсе, а так, больной, по-настоящему сдвинутый на революциях человек (а может и не человек, а может быть «ибикус» какой-нибудь?)… И чем больше подмечал прозорливый Борис Николаевич, тем неспокойней становилось у него на душе, как будто чувствовал он нечто такое, что не могли сейчас ощутить вот эти все люди, пришедшие сюда с разных концов столицы, люди, державшие на руках детей, люди, игравшие на гитарах и гармошках, люди, спокойно курившие, люди целующиеся, люди смеющиеся… Захотелось вдруг Борису Николаевичу закричать во весь голос, во все луженое горло — «да что же это вы, не видите, куда идем?!» Но не закричал. Сдержался. Лишь усмехнулся недобро. Ничего, придет времечко, сами все поймут. Власть — она всегда власть. А в России — особенно…