Борис Николаевич неожиданно успокоился, отпустил Ахмедзенко. Вновь посмотрел на себя. И вдруг до него дошло…
Он придвинулся ближе и зеркальной поверхности.
Из зеркала на него испуганно пялился Президент России.
Тот самый — законно избранный, клявшийся на Конституции, отец нации и опора демократии. В мятых тренировочных штанах, которые язык просто не поворачивался назвать брюками, в несвежей сорочке, но зато тщательно выбритый, на фоне полосатых минских обоев и часов без кукушки — металлическая птичка была ловко сворована шустрыми детьми все того же соседа Ахмедзенко…
Но Президент! Ей-богу, Президент!
Ах, мать честна…
ОН.
С того самого дня все и началось…
Появилась у Бориса Николаевича вторая жизнь. Придуманная, насквозь фальшивая, непредсказуемая, но оттого, наверное, и интересная.
Если в первой — внешней — жизни Борис Николаевич оставался обычным майором-пенсионером, каких только в одной Москве десятки тысяч, а сколько по России!.. то в другой — тайной — постепенно становился Борис Николаевич тем Борисом Николаевичем, который для всех Борис Николаевич… Так-то!
Нет, не подумайте, он не стал безумцем. Просто у него появился интерес. Настоящий интерес. Бездонный и неудержимый.
Борис Николаевич теперь мог часами простаивать перед зеркалами. Он даже специально купил еще два больших, в рост человека, зеркала и оборудовал часть коридора таким образом, чтобы видеть себя с трех сторон сразу. Но со временем этого ему показалось мало, и он все перенес в комнату…
Однокомнатная малогабаритка Бориса Николаевича приобрела странный вид — кругом висели вырезки из газет и журналов, где был изображен Президент; часть комнаты напоминала гримерную: столик, зеркала, тюбики с красками и кремами, кисточки, вата и прочая, необходимая для макияжа мелочь; в левом от балкона углу расположились огромные, в рост человека зеркала, а в правом — приютилась кровать…
Борис Николаевич… как бы это определить получше… ну, скажем, занимался собой или играл в основном вечерами.
Плотно задвигал шторы, затем — тюль, включал свет, поправлял зеркала, чтобы не было отблесков и солнечных зайчиков. Переодевался, подражая какой-нибудь из фотографий, и начинал…
Что, спросите вы, что же начинал такое творить Борис Николаевич? Да ничего особенного. До смешного ничего особенного.
Вставал в позу оратора и читал стихи Некрасова (ну, любил бывший майор этого поэта, чего уж тут поделать!). Затем — неожиданно прекращал, книжка летела на кровать, и начинал жестикулировать: руку вперед, руку назад, руки вместе, прикрывая причинное место, руки врозь, руки над головой и так далее…
Когда подобное «рукоприкладство» надоедало Борису Николаевичу, то он начинал актерствовать. Резко развернувшись в сторону правого зеркала, вопрошал с хитринкой:
— Как живете, товарищи? Хлеба, мяса всем хватает? И администрация, небось, не обижает, а?..
Пауза. Нет ответа. Молчит зеркало. Лишь мигает Борису Николаевичу глазом Бориса Николаевича: ждешь, мол, ну жди, жди, авось чего-нибудь и дождешься…
Резкий поворот к левому зеркалу. Брови вниз. Нахмурился. В голосе металл. Скулы отяжелели:
— Это что-о, понима-аешь, а?.. Забыли, сволочи, о народе, понима-аешь… Молчите?..
И вновь пауза.
Безответное зеркало. Хмурый Борис Николаевич. Глаз недобро прищурен… И вот уже кажется бывшему майору, что не один он, а со свитой, и все жмутся, прячутся друг за друга, не хотят под гневное начальственное око попадать. Но он-то все видит, все понимает. Не уйти челяди от наказания, ну никак не уйти!..
Мигнет Борис Николаевич, проходит видение. И вновь он один в малогабаритке, вновь он бывший майор, вновь завтра тащиться в патриотический клуб «Друг современника», где два часа мучить бедных ребятишек уставами караульной и внутренней да еще потом часа полтора разбирать-собирать самый лучший в мире автомат…
Так и жил Борис Николаевич, постепенно тихо сходя с ума и воплощаясь все сильнее и сильнее в образ отца нации и опоры демократии, пока однажды не решился — не вышел на улицу в обличии того самого Бориса Николаевича, которого все знают как Бориса Николаевича.
Раз вышел, два вышел… Три. Четыре. Десять.
Привык.
И к нему привыкли: в магазине уже не шарахались, не крестились, мальчишки не орали в спину обидные матерные слова, не приставали цыгане, которых той осенью вдруг прибавилось в Нагатино настолько, что впору было называть этот район уже не Нагатино, а, скажем, Цыганской Поляной…