— Спасибо, Людмила Васильевна. Благодаря стараниям вашего сына, я чувствую себя как новорожденный. Он дома?
— Костенька? Нет, только что ушел.
— Жаль, — выдохнул я.
— Алло, Гриша, — сказала Людмила Васильевна, — Вы знаете, это довольно странно, но Костя почему-то знал, что вы должны позвонить.
— Вот как?
— Да. Я ему даже сказала, чтобы он сам вам позвонил, но он отказался и сказал странную вещь.
— Какую же?
Как трудно оставаться вежливым, тем более с мамой такого негодяя, каким, безусловно, является Костенька Сюткин.
— Он сказал, — протянула, припоминая, Людмила Васильевна, — что зря втравил вас в какое-то сомнительное предприятие. Гриша, я хорошо знаю собственного сына. Он никогда не ввяжется в сомнительное предприятие. И уж тем более никогда не ввяжет в него своих друзей. У меня хороший сын.
В голосе ее слышалась неподдельная гордость. Мне захотелось отомстить этому искусителю. Сказать, что он скрытый наркоман, что ли? Нет, мама у этого мерзавца женщина замечательная, не стоит ее расстраивать. Свое у меня Костя получит в любом случае.
— Костя хороший парень, — скрепя сердце, проговорил я. — Только очень своеобразный.
— Так это же хорошо, — возразила мне Людмила Васильевна. — Вы, слава Богу, тоже не подарок. Чем и ценны.
— Спасибо, Людмила Васильевна. Куда он поехал?
— Костенька? Право, не могу сказать точно, но днем, я знаю, он собирался посетить выставку на Крымском валу.
— Ах, да! — вспомнил я. — Еще раз спасибо вам, Людмила Васильевна.
— Не за что, Гриша, — сказала она и положила трубку.
Я тоже положил свою. И стал собираться. Он просил, чтобы я не тревожил его светлость на выставке? Не дождетесь, господин Сюткин. Именно там, на этой дурацкой выставке, я собираюсь устроить вам выволочку по самому высшему разряду и организовать допрос с пристрастием третьей степени. И не будь я Григорий Лапшин, если ты не расколешься, мерзкая твоя фоторепортерская рожа.
3
Погода заставляла вспоминать пословицы. Не было ни гроша, да вдруг — алтын. Зима была такая мерзкая и длинная, что, казалось, конца ей не будет никогда, а вот поди ж ты: весна, о приходе которой мечталось постоянно, пришла всерьез и надолго, принеся с собой тепло, оголившихся наполовину женщин, авитаминоз и уныние по поводу своих ограниченных мужских возможностях.
Голова болела — сил нет даже вспоминать о той боли. Ну просто хоть ложись да помирай. Все эти экстрасенсы, пусть даже и кремлевские — сплошное шарлатанство. Но какая наглость, еще и с просьбами лезет, басурман проклятый!
Я вышел на «Октябрьской» и медленно побрел в сторону Дома художника, стараясь не расплескать свои мозги прямо на асфальт. Казалось, что они плещутся у меня в черепной коробке и стремятся на свободу.
Было от чего прийти в отчаяние: хвост очереди в кассы тянулся на добрый километр, а мое редакционное удостоверение лежало дома, в кармане другой рубашки, забытое мной по причине плохого самочувствия. Но стоять в очереди было бы самоубийством.
И тут я увидел Рябинину. Она торопилась ко входу, дробно стуча каблучками, по обыкновению не обращая внимания на то, что вокруг нее творится.
Для тех, кто не знает до сих пор, кто такая Рябинина, повторю, что это та журналистка, которая не обращает внимания ни на кого, пока вокруг нее все мирно и спокойно. Когда рядом с ней начинают стрелять и взрываются снаряды, она немного оживляется и принимается писать обо всем, что видит. Короче, это ее репортажи из всех горячих точек, которые существуют в нашей стране, вы можете читать на страницах одной из самых популярных московских газет. Помимо прочих ее достоинств, которые, как известно, обычно проистекают из наших недостатков, можно упомянуть тот непреложный факт, что последние несколько месяцев она была любовницей одного гнусного типа, журналиста, известного всей богемной и околобогемной Москве как циник, негодяй и сердцеед, то есть, как вы, вероятно, догадались, эта достойная дама имела несчастье спать с вашим покорным слугой.
То есть со мной.
Но в последнее время мы с ней ладили, как кошка с собакой. Если вы уже об этом знаете, прошу прощения за забывчивость. Я же говорю, голова болит.
Итак, я моментально оказался радом с ней.
— Привет труженикам пера, — я был банален до тошноты, но иногда это мой стиль.
Она посмотрела на меня так, будто увидела рядом с собой гремучую змею.
Но тем не менее ответила:
— Привет.
Для начала не так уж плохо, мелькнуло в моей разбитой башке, могло быть намного хуже.