— Пусть расскажет!
— Не надо!..
— Борис Николаевич! — убежденно воскликнул Антон Ильич. — Да пусть расскажет, ничего с ним не сделается. А с нами — и подавно!
И тут в руках Бориса Николаевича вдруг волшебным образом очутился бокал с этой чертовой текилой. Антон Ильич с ним чокнулся. Затем — с Шишкиным-Гитлером. Подмигнул, улыбнулся, выпил, обнял — и все это быстро, каким-то одним неуловимым движением. И так все это сделал естественно и органично, что Борис Николаевич неожиданно для себя махнул на все рукой — эх, будь что будет!
Выпил…
— Вот и чудесно! Вот и подружились! — сияющий Антон Ильич обратился к Шишкину-Гитлеру. — А где же обещанный анекдот? Нехорошо, батенька, своих обманывать…
— Счас! — Шишкин-Гитлер, выразительно выставив перед собой растопыренную ладонь, задумался на секунду и вдруг выпалил невнятной скороговоркой: — Поймал новый русский золотую рыбку и спрашивает, что тебе, мол, нужно, золотая рыбка?..
Возникла неловкая пауза.
— Все! — угрожающе произнес Шишкин-Гитлер. — Что же вы, бляди, не смеетесь?!.. А?.. Да я вас…
— А ну тихо! — прикрикнул на него Борис Николаевич, уже давно ожидавший от этого недоумка нечто подобное.
И быть бы тут самой настоящей драке, если бы не вмешался Антон Ильич. Он вдруг выпучил глаза и расхохотался с таким непосредственным видом, так заразительно, так по-детски непринужденно и свободно, что у Бориса Николаевича опустилась рука — правая, уже занесенная для могучего удара по ненавистной Шишкин-Гитлеровской физиономии. А сам лже-Адольф тоже, казалось, на секунду-другую пришел в себя — пелена спала с его остекленевших глаз, уголки губ примирительно опустились, злоба и ярость последних фраз куда-то исчезли, и теперь перед приятелями сидел вовсе не бесноватый фюрер, а какой-то жалкий, невольно вызывающий сочувствие смешной странный человечек, волею Божьей похожий на своего далекого призрака-предшественника.
— Молодец! — отсмеявшись, заявил Антон Ильич и даже руку пожал Шишкину-Гитлеру. — Наш человек! Ей-богу, наш, вот ни капельки не вру!..
И вдруг с этой самой минуты время понеслось вскачь с такой безумной скоростью, с таким отчаяньем, что все завертелось, закружилось в глазах опьяневшего Бориса Николаевича. Он уже не успевал фиксировать в своем одурманенном алкоголем мозгу всю логическую связь происходящего, да и не хотелось, честно говоря.
Обрывки, обрывки…
Вот их окружили двойники — с чего, почему, неужели это Шишкин-Гитлер крикнул, что здесь наливают задарма?! — все с бокалами, нахальные, улыбающиеся. Борису Николаевичу вдруг показалось, что у всех только одна цель — понравиться Антону Ильичу, этой истинной душе компании. Но почему?!..
Затем — провал.
А вот чем-то не угодил лже-Адольф, и его погнали со свистом и улюлюканьем. Впрочем, с ним такое случалось почти всегда! И помчался Шишкин-Гитлер как заяц, побежал, прикрывая портфелем свой тощий зад, потому что кто-то (так ведь это он, Борис Николаевич!) все пытался дотянуться и лягнуть хорошенько. Отбежал Шишкин-Гитлер, погрозил издали кулачком, но вдруг, позабыв про обидчиков, сам кинулся на какого-то плохо одетого молодого человека с пышной шевелюрой и круглыми бараньими глазами.
— Ты почему меня не снимаешь?! — завизжал Шишкин-Гитлер на весь зал, схватил изумленного молодого человека и затряс как куклу. — Сволочь ташкентская! Это ведь я тебя из грязи поднял! Я!! Я!!..
Молодой человек лишь покорно кивал, дергался в такт тряске, но не делал никаких попыток освободиться, от чего у его подруги все больше округлялись глаза. До тех пор, пока она вдруг не закатила молодому человеку пощечину…
И вновь — провал.
Антон Ильич уставился на полные коленки подружки Буша, подмигнул Борису Николаевичу и вновь перевел взгляд на коленки: нравятся, значит. Ильич, да если хочешь, да я тебе, как лучшему другу!.. И понесло вперед Бориса Николаевича с благородной целью — чтобы, значит, объяснить Вене, Венечке-Бушу, что захотелось Антону Ильичу, а раз ему захотелось, то как лучший друг он, Борис Николаевич, все сделает, все пройдет, все… Но не прошел Борис Николаевич, даже двух шагов не сделал, как предали его ноги, и едва он не упал. А тут… Но нет, не помнит. Провал.
Провалы, провалы…
И вдруг все стихло, все куда-то пропало, словно провалилось в преисподнюю. Тишина. Покой. Только какое-то неясное покачивание. Что это? Стоп! Разобраться. Понять.
— Тихо, тихо, — шепнул кто-то возле самого уха.
Тихонько так шепнул, но властно. Как человек, имеющий на то право. Кто это?