Допустим, ты хочешь женщину. Ну, например, Рябинину. Или еще кого. Господа, вы вольны выбирать: от жены до любовницы. Ты хочешь женщину, и ты ее получил. Пока все нормально.
Но пойдем дальше.
Когда ты только добивался ее благосклонности, тебе казалось, что стоит только добиться ее, получить, так сказать, доступ к телу ее и мыслям, как наступит полное и безусловное счастье.
Но вот ты ее получил, и тут началась какая-то чертовщина. Оказывается, это вовсе не счастье. Ох, если б ты знал, чем это все кончится! Ты бы, любезный, тысячу раз подумал, нужно тебе это «счастье» или нет. Оказалось, что ты и бестактен, и глуп, и пьешь много, и носки у тебя пахнут, и одеколон твой кислый какой-то, а не мужественно сладкий, и вообще в твоей квартире давно пора сделать ремонт и купить приличную кровать вместо этой вызывающе вульгарной тахты. И ты, дорогой, начинаешь задумываться о смысле жизни — как правило, некстати.
Но в чем дело? Ты ведь хотел эту женщину, помнишь? Твое естество жаждало ее, твоя неумышленная суть хотела эту женщину со всей страстью, на которую ты только и был способен. И что? А ничего. Ты всего-навсего получил то, о чем мечтал — женщину. И вместе со всеми ее достоинствами и прелестями получил те черты, о которых и не подозревал. А в итоге получилось, что в конце концов ты живешь так, как хочешь. Хотел женщину? Получи. И страдай.
Помните «Сталкер» Тарковского? В той заветной комнате сбывались желания — но не твои, а твоей сути, твоего естества. Поэтому туда и боялись войти. Каждый знает про себя очень много. И поэтому не каждый войдет в такую комнату, которая исполняет желания твоей несознательной и в то же время вполне конкретной сути.
Вот я и говорю: как ты хочешь, так в итоге и живешь. Поэтому — как твое естество расшифрует твой сон, так, в сущности, и произойдет.
Я редко запоминаю сны. Но если запоминаю, я это давно уже заметил, значит вокруг меня творятся вещи, скажем так, неординарные. Значит, я снова угодил в экстремальную ситуацию. Организм как бы дает мне сигнал: мобилизуйся, Лапшин, не будь лапшой.
Обычно я расшифровываю сны. Но сейчас я этого сделать не мог. И на это была причина.
Я был вне себя от душившей меня беспричинной ярости. Но беспричинной, подозреваю, она была только на первый взгляд. Казалось бы, чего мне сердиться на Прищипенко? Причем тут он? На его месте, как говорится, мог оказаться каждый — мало ли что и кто нам может сниться. Но ярость моя, несмотря на эти в целом здравые размышления, не утихала. Меня кто-то будто подталкивал: иди и набей этому сукиному сыну морду. Не сиди на месте, иди и набей.
Я еле успокоился. Совершенно нечеловеческим усилием воли заставил себя сидеть на месте. Я выпрямил спину и делал огромные вдохи и выдохи, приводя в норму свою центральная нервную систему. Наконец мне удалось почти полностью восстановиться.
Я встал, сделал несколько шагов по каюте, три шага в одну, три в другую сторону. Потом нагнулся над раковиною, открыл кран и подставил под холодную струю голову. Еще через пару минут я был готов к осознанным действиям. Слава Богу, что в каюте никого не было. Никто не мог видеть этих моих странных телодвижений. Я снова глубоко вздохнул, шумно выдохнул и решительно вышел из каюты.
2
Эта лодка сошла с ума окончательно.
Поначалу я даже и не понял, в чем дело. Когда я подходил к «Нирване», оттуда вытащили упирающегося певца Диму Абдулова, который кричал что-то о покойниках.
— Вы все покойники! — кажется, что-то в этом роде.
Ну ладно, это я еще смог бы пережить. Но когда Рохлин и Геращенко тащили его мимо меня — мне пришлось снова вжаться в стенку, чтобы пропустить их — этот истеричный недоумок, буквально на мгновение встретившись со мной взглядом, истошно заорал, вытянув в мою сторону указательный палец:
— Ты тоже покойник!
Говорю же, дурдом.
Проводив их отнюдь не сочувствующим взглядом, я тряхнул головой, пытаясь удостовериться, что не сплю до сих пор и, наконец, вошел в «Нирвану».
«Коробочка» была полна под самую завязку. Народу было — тьма тьмущая. И все — мягко говоря, взволнованы.
Значительная часть присутствующих была сосредоточена около большого стола рулетки. И все смотрели в мою сторону. Я не сразу понял, что смотрят-то они вовсе не на меня, а на тех, кто только что скрылся за дверями зала развлечений, то есть на Рохлина, Геращенко и Абдулова. И хотя они давно скрылись из поля зрения, все, тем не менее, все равно смотрели в ту сторону, видимо, все еще приходя в себя.