Отец очень хотел, чтобы я присутствовал при двух важных событиях: крепление новой грот-мачты и установка на носовой палубе кабестана с цепью и якорем. И то и другое намечалось выполнить в течение мая. К тому моменту мои теоретические познания в мореходном искусстве были достаточно внушительны, и я был в состоянии выйти из Уитстейбла и обогнуть остров Шеппи под парусом. Однако у меня стали появляться подозрения, что надо бы набить руку и на борту винтажной шхуны, аналогичной «Темному эху». Лишь после этого я смогу подняться на отцовскую яхту, испытывая хоть какую-то уверенность.
Я провел интернет-поиск и нашел турфирму, которая позволяла клиентам изображать из себя моряков девятнадцатого столетия на борту различных восстановленных судов и их копий. Все они были намного более спартанскими, нежели переоборудованное «Темное эхо». Полагалось спать в гамаке, мыться на палубе в бочке с дождевой водой, а после захода солнца единственным источником освещения в кубрике были керосиновые лампы. Даже провизия во многом напоминала тот рацион, который был принят полторы сотни лет назад. Для питания в основном шли галеты, солонина и сухофрукты. Свежей могла быть только рыба, которую ты сам и ловил на лесу. Все очень в духе Джозефа Конрада. Как раз тот самый учебный курс «с погружением», который мне и требовался.
Очередной вояж на шхуне был у них запланирован на конец апреля. Если присмотреться к деталям, то, наверное, здесь годится скорее атмосфера Эрскина Чилдерса, чем Джозефа Конрада. Судно вышло из Роттердама, прошло Северным морем к Восточной Фризии с ее цепочкой островов возле побережья Нижней Саксонии. Промозглый, ветреный и даже, можно сказать, заброшенный уголок. Вернее, такое впечатление об этом месте я вынес из книжки Чилдерс «Загадка песков». Нам предстояло бросить якорь у острова Бальтрум и провести там пару ночей, чтобы орнитологи-любители, входившие в состав нашей разношерстной команды, могли предаться своему мазохистскому увлечению. Затем планировался обратный переход в Роттердам, а оттуда короткий каботажный рейс до Антверпена, где судно встало бы на мелкий ремонт и пополнение запасов. Шхуна именовалась «Андромеда» и первоначально была зарегистрирована под британским флагом. Ее киль заложили на шотландском Клайде в 1878 году, когда сэр Уинстон Черчилль был еще четырехлетним карапузом. И про телефон в ту пору никто не слышал. Словом, мне предстояло вверить свою жизнь Северному морю и той лодке, которую построили аж за десять лет до Джека-потрошителя с его коротенькой, но насыщенной карьерой головореза.
Идея казалась очень хорошей. Судовождение на предательском мелководье рядом с архипелагом, куда мы направлялись, слыло занятием не для слабонервных. Сильные течения и резкие колебания уровня моря в периоды приливов и отливов. Частый и непроницаемый туман. Да плюс к тому стихийная мощь Северного моря. Я многому научусь.
— А ты мне привезешь какой-нибудь гостинец? — спросила Сузанна.
— Наверное, цингу, — ответил я, — коль скоро у нас будет такая диета.
Она рассмеялась. Сузанна не возражала против моего путешествия, тем более что оно, по идее, должно было совпасть с ее последней, вдохновленной Майклом Коллинзом командировкой в Ирландию. Неделей раньше Сузанну одолело любопытство, и она попросилась съездить на лепскую верфь, чтобы лично познакомиться с «Темным эхом». Мы отправились на машине, нарочно решив устроить сюрприз Джеку Питерсену. Я не хотел давать ему время на подготовку какой-нибудь церемонии встречи Сузанны, где бы он смог пустить нам пыль в глаза.
Питерсен, похоже, и в самом деле был рад нас видеть, а в отношении Сузанны проявил массу куртуазного обаяния выходца из Новой Англии, чуть ли не флиртуя, — и ей, кажется, это нравилось. В тот день покровы с «Темного эха» были сняты, и солнечные зайчики плясали на начищенной латуни иллюминаторов и прочих дельных вещей, которые слепили глаза яркими отблесками. Яхта пахла свежераспиленным деревом, краской и лаком. А в просторной капитанской каюте стоял богатый аромат полироли и роскошной дубленой кожи, которую мой отец заказал для обивки мебели.