Уже стояла почти полная тьма. Погода до сих пор была ясной. Огней других судов я не видел, но, вскинув голову, смог заметить бледное мерцание первых звезд. С практической точки зрения плавание в отрытом море требует куда меньше усилий, нежели, к примеру, переход вдоль побережья Ирландии, как мы успели в этом убедиться. Там нас поджидали приливные течения, быстрины, мели и подводные скалы. Большую опасность нес в себе туман, а движение судов было интенсивным. Приходилось смотреть в оба, чтобы вовремя отвернуть от траулеров, которые в предрассветной мгле торопились в порт после ночного лова. С другой стороны, океанский поход, когда ты не видишь сушу и не можешь рассчитывать на ее помощь, сознаешь неизмеримую глубину под собой и полную изоляцию от мира, вызывал психологическое давление, которое с лихвой перевешивало практические аспекты мореплавания.
Переживая в этот миг благоговение под спускающимся занавесом ночного мрака, я также осознал, какую удивительную свободу дает тебе собственное судно. Конечно, речь идет о свободе весьма эксклюзивного сорта. Тут папа с глубокими карманами никак не помешает. Не знаю, есть ли здесь ирония, но в данном отношении я мало чем отличался от Гарри Сполдинга. Заказав постройку этой лодки, Сполдинг обрел свободу, сам себе выписал лицензию на плавание по морям и океанам, на странствия по миру, не отчитываясь перед кем бы то ни было… Богатый чужестранец в самых отдаленных портах и гаванях. Интересно, а что его на это толкало? Потому как здесь вряд ли имела место простая любовь к морю. Что именно Сполдинг делал со всей своей свободой?
Я поежился. Холодно на воде без солнца. А ответ на только что заданный самому себе вопрос очень прост: мы никогда не узнаем. Судовой журнал «Темного эха» погиб, а вместе с ним пропали и надежды на раскрытие тайн Сполдинга. Я опять поежился, причем не только от ветра с темного моря, который нес с собой прохладу. Я не хотел раскрывать тайны Сполдинга; и без того уже известно, что он был сумасшедшим садистом. Эта яхта представляла собой наследие, которого не заслуживал ее первый шкипер. Мы с отцом обязательно используем предоставленную свободу для куда более невинных целей. И если мы пока что не обрели подлинного права занимать койки на ее борту, то в ближайшие дни точно этого добьемся…
Опять этот проклятый звук. Нечто вроде собачьего завывания. Я попытался убедить себя, что виноват какой-нибудь кит. Тут, знаете ли, киты водятся. И прочие морские млекопитающие, умеющие лаять и вопить, к тому же звуки на воде далеко разносятся и искажаются ветром. Имеются, к примеру, черепахи или тюлени. И все же звук явно доносился из-под палубы, со стороны кладовки для парусов.
Я проверил, как идут дела у авторулевого, затем полез вниз. В моей каюте имелся хороший нож, и я нырнул в нее, чтобы вооружиться. Как-никак услышал я вовсе не крысиную возню, и звук был отнюдь не дружелюбным или благовествующим. Словом, дверь в кладовку я распахнул, сжимая клинок в правой руке. Включил цепочку фонарей в проволочных колпаках, которые осветили низкое, продолговатое пространство. Никакой тебе собаки. Никакого движения; лишь бледные складчатые тюки дакрона, бухты аккуратно свернутых канатов да шкивные тали, свисавшие с крючьев, ввернутых в переборку. Но имелся запах. Кислый и дикий. Воняло псиной, если верить моему носу. В памяти всплыл волчий вольер в Ридженс-парке, неподалеку от футбольных площадок — пока их не сровняли бульдозерами. Точно такое же амбре со стороны зверинца накрывало футболистов при правильном ветре. Я вновь присмотрелся. Большая собака обязательно оставит после себя лохмотья шерсти и слюну, так ведь? Однако ничего не обнаружилось. Я погасил свет, закрыл дверцу на запор. Надо же, как воображение разыгралось…
Но, если честно, мне было не по себе. Вернув нож на место, я постучался к отцу, придумав повод насчет ужина дескать, что следует приготовить? Чего бы ему хотелось поесть перед сном?
Опера разошлась не на шутку. В бокале плескалась очень приличная порция виски. В пепельнице тлела сигара, и воздух в каюте был желтым от дыма. Створки оружейного шкафчика распахнуты. Отец чистил и смазывал свой полуавтоматический карабин, чей затвор в разобранном виде лежал на ветоши. Боеприпасы к винтовкам и ружьям были распиханы по толстым лентам патронташей или просто находились в белых картонных коробках, сложенных пирамидой. Отец глянул на меня сквозь прорезь прицела и затянулся гаваной. Вот так дедушка, нечего сказать.