Он сел на стул, как в любое другое утро. Я снова стала невидима для Кайли, когда все свое внимание она обратила на Ронана и принялась подавать на стол. Было совершенно очевидно, что она тянула с этим до его прихода. Хотя, правда, ну сколько вилок ему нужно? Я намазала маслом кусочек тоста и проигнорировала то, что она заговорила с ним по-русски.
– Подай чай и убирайся из моего дома.
Нож для масла дрогнул в моей руке на долю секунды. Это было «Ты уволена!», достойное сериала «Ученик». Кайли бросила на меня такой взгляд, будто это была моя вина, быстро налила Ронану чай и выбежала из комнаты.
– Ты серьезно позволяешь людям разговаривать с тобой так? – прорычал Ронан, сердито глядя на меня. Я избегала смотреть на него, словно его взгляд мог убивать.
– Как?
– Не играй со мной в эти игры. – Его гнев обжег кожу. – Она практически назвала тебя шлюхой.
Тот факт, что он вел себя так, будто ему было не все равно, захлестнул меня зудящей волной разочарования, но я боялась, что взорвусь, если не буду сдерживать чувств.
– Тебе нравится называть меня шлюхой, – безразлично ответила я. – И ты велел мне не лезть к твоим сотрудникам. Я просто делала то, что ты мне велел.
Рыкнув, он схватил мое лицо и повернул его к себе. Я не сопротивлялась, но отказывалась встречаться с ним взглядом. Зрительный контакт превращал меня в камень, а затем – раскалывал, прямо посередине.
– Если прямо сейчас ты пытаешься угодить мне, то крупно лажаешь.
– Просто скажи, чего бы ты хотел от меня в подобной ситуации, и в следующий раз я постараюсь лучше.
– Можешь начать с того, что не будешь притворяться, будто тебе все равно.
Когда он грубо отпустил меня, я опустила глаза на тарелку. Я знала, что он говорит о прошлой ночи, но прикинулась дурочкой.
– Мне все равно, что думают обо мне твои слуги.
– Бога ради, Мила. – Он выхватил вилку из моей руки и положил ее рядом со всеми пятью своими.
Просмотрев множество блюд на столе, я спросила:
– У вас есть арахисовое масло? Предпочитаю тосты с арахисовым маслом.
– Ты будешь голодной, пока мы не поговорим о прошлой ночи.
Нет. Об этом я говорить не буду. Одна только мысль об этом сбила мой самоконтроль и дала волю эмоциям, схватившим меня за горло. Я не пролью по этому человеку больше ни одной слезинки.
Его телефон зазвонил, и, пока он вытаскивал его из кармана, чтобы отклонить звонок, я наклонила блюдо, чтобы заглянуть внутрь, и нахмурилась, увидев мед.
– Почему бы нам не позабавиться и не раздавить несколько пчел на завтрак?
– Прекрати. Заглядывать. В чертову. Посуду. – Он был близок к тому, чтобы снова вышвырнуть меня к собакам.
– Я не люблю сухие тосты, – сказала я, продолжая изучать блюда. – Серьезно, никакого арахисового масла? У тебя ограниченный бюджет или что-то в этом роде?
Одним спокойным движением руки он опрокинул стол на двенадцать персон, снеся заодно стулья. Блюда, тарелки и столовое серебро заскользили по дереву и с грохотом упали на мраморный пол. Грохот отдался в костях, смыв внутреннее оцепенение горячей волной негодования.
Вот и закончился мой гребаный завтрак.
Мой горящий взгляд скользнул к Ронану, чтобы увидеть, что у него хватило наглости откинуться на спинку трона и поправить рукава пиджака.
– Я думаю, ты затаила обиду, котенок. Теперь ты не такая послушная, ведь так?
Жар лавиной обрушился на меня.
– Это ты тут говоришь, – огрызнулась я и вскочила на ноги. – Единственная причина, по которой я здесь, – огромная обида, которую ты затаил на моего папу.
– Сядь на свое гребаное место.
– Сам сядь! – Он даже не стоял. Он сидел совершенно невозмутимо, как будто не он только что разгромил комнату и мое хорошее настроение.
Постукивая по подлокотнику татуированным пальцем, Ронан мрачно сказал:
– Твой отец – последняя причина, по которой ты все еще здесь.
Я была слишком расстроена, чтобы понять, что он имеет в виду. Непонимание лишь сильнее разожгло гнев.
– Не стоило тебе увольнять Кайли, – холодно сказала ему я. – Она бы оценила твою уклончивость и персиковые смайлики больше, чем я.
– Она стерва и манипуляторша. И мне не понравилось, как она разговаривала с тобой.
– Я тебя умоляю, – фыркнула я, отвернувшись. – То, что она сказала, было не так оскорбительно, как то, что сказал мне ты.
– Хочешь, чтобы я и за это извинился?
Я повернулась к нему.
– Я хочу, чтобы ты меня отпустил!
Моя грудь тяжело вздымалась в повисшем молчании. Я слишком поздно поняла, что смотрю ему в глаза, синие и непоколебимые. Я почувствовала, как превращаюсь в камень. Решимость пошла трещинами, гнев раскололся, и меня затопило густыми эмоциями, которых я не хотела. Боль вернулась с такой силой, что слезы выжгли себе путь на поверхность.