Я схватила его за волосы и потянула его губы к своим – легкое касание, но такое обжигающее.
– Кровать тоже вращается? – спросила я.
– К сожалению, нет, – весело ответил он, затем голос его стал более хриплым. – Но она раскачивается.
Остаток дня прошел в сексе, еде и русских ситкомах. И это было лучшее «здесь и сейчас» в моей жизни.
Завтракала я одна. Ронан, должно быть, уехал в Москву до того, как я проснулась, и его отсутствие лишь усилило беспокойное чувство в груди. Дала ли я ему именно то, чего он хотел, есть ли у него причины оставить меня, не меняя на папу?
Я закусила губу и прошла по дому, словно в тумане, пытаясь найти, чем себя занять – что угодно, лишь бы отвлечь разум от ужасных размышлений. Я резко остановилась, увидев в прачечной тихую служанку.
– О, ты вернулась.
С дикой вспышкой неуверенности во взгляде она опустила голову и сосредоточилась на складывании белья, ее движения были нервными. Я отметила, что она выглядит лучше, чем раньше. Обычно она была бледной и хрупкой, но сегодня ее кожу согревал здоровый румянец. Несколько дней назад Ронан сказал, что ее исчезновение – не мое дело, и я вдруг поняла, что он несет ответственность за то, как изменилась ее внешность.
От нечего делать я подошла ближе, взяла полотенце и начала складывать его. Она напряглась, опустив взгляд, но когда ее дрожащая рука поднялась к щеке, я поняла, что она вытирает слезы. Нам действительно следовало объясниться.
– Я знаю, что ты отравила меня, – сказала я и взяла следующее полотенце.
Она уронила одну из маек Ронана, ее полный ужаса взгляд обратился ко мне.
Я не знала, что заставило ее подать мне чашку цианида, но чувствовала инстинктивно, что это был один из тех моментов жизни, не поддающихся классификации.
– Знаешь, я прощаю тебя. Но, пожалуйста, не делай этого снова. Это было очень отстойно.
Я не знала, насколько хорошо она понимает по-английски, хотя полагала, что она уловила суть, почувствовав долгий недоверчивый взгляд, пока перебирала полотенца.
– Мне жаль, – наконец тихо сказала она, слезы бежали по ее щекам. – Обещаю, я больше этого не сделаю.
Ее сильный акцент был милым, улыбка коснулась моих губ.
– Теперь, когда с этим покончено, как Ронан предпочитает складывать нижнее белье?
Блестящие глаза скользнули к боксерам в моей руке, и в ее взгляде появился легкий намек на веселье, которого, как я предполагала, она давно не испытывала. Затем она взяла трусы и показала мне, как их правильно складывать. Этот простой момент заполнил еще одну дыру в моем сердце, о существовании которой я и не подозревала.
Глава сорок третья
fudgel (сущ.) – тот, кто притворяется, будто работает, когда на самом деле ничего не делает
Альберт схватил банкира за воротник и ударил кулаком в лицо.
Кровь и слюна разлетелись в воздухе. Откинувшись на спинку стула, я прищурился, заметив светлый волос на рукаве рубашки. Первым побуждением было снять прядь, будто на ней были какие-нибудь плотоядные бактерии. Волос был желтым. И в эти дни желтый цвет заставлял все в груди сжиматься.
Это стеснение было кармой.
Я знал, что карма настигнет меня. И вот оно: я чувствую себя чертовски неловко лишь из-за волоса Милы. Она цеплялась за меня, даже когда ее не было рядом. Запах лета, ощущение ног, обнимающих меня, звук смеха… Все это впилось в кожу глубже, чем когти.
Кулак Альберта взлетел. Челюсть банкира треснула, зуб скользнул по моему столу.
Карма могла бы дать мне что-нибудь, с чем было бы легче справиться, – например, летящую атомную бомбу и надвигающуюся ядерную катастрофу. Но нет, карма наказала меня чувствами. Что за отвратительное чувство юмора.
Альберт пнул лежащего мужчину в ребра. Тот попытался блокировать удары ногами. Плохое решение. Ботинок врезался в его голову, хотя я едва ли обратил на это внимание, мой разум все еще витал в пушистых облаках, вызванных Милой. Я брал ее достаточно часто, чтобы запомнить каждый сантиметр ее тела. Мое любопытство в этом должно быть удовлетворено. Хотя удовлетворение – это чувство хорошо выполненной работы, а не непреодолимая потребность делать это снова и снова, пока не умру.
Болезненные стоны Сергея наполнили комнату, пока я пялился на волос, наслаждаясь тем фактом, что он на моем рукаве, и одновременно ненавидя его. Мне хотелось думать, что интерес к Миле вызван лишь ее телом, но я никогда не разговаривал с женщиной так много, как с ней, не испытывая самоубийственной скуки. И все же именно я завязывал разговор, даже находясь внутри нее по самые яйца, просто чтобы услышать, что скажет она. Истина была в том, что… у Милы могли быть брекеты и проказа, а я все равно хотел бы трахнуть ее до воскресенья шестью разными способами.