– Прощай…
Последнее, что я услышала, прежде чем анестезия утащила меня на дно, было:
– К черту твое «прощай», Мила.
«Бип».
«Бип».
«Бип».
Ровные сигналы вырвали меня из туманного сна, оповестив, что я не умерла. Или у Сатаны просто извращенное чувство юмора.
Мое тело было спокойно, боли не было, но я не решалась открыть глаза – так разыгралось мое воображение. Может быть, хирургам пришлось ампутировать конечность. Может быть, я парализована. Может, я очнулась после тридцати лет комы. К сожалению, то, что я увидела, было хуже того, что могло придумать воображение.
Алексей Михайлов и Дьявол сидели в одной комнате.
Папа в темно-синем костюме и с подбитым глазом занял стул у двери. Он пристально смотрел на собственные руки, излучая чувство раскаяния. Глядя на него, я не чувствовала ничего. Ни ностальгии. Ни уважения. Ни привязанности.
Все, что он сделал, испортило мое представление о нем. По правде говоря, я не думала, что он вообще планировал пожертвовать собой ради меня. Телефонный звонок был очередной ложью и манипуляцией, чтобы заставить Ронана поверить, будто он уступил. Так оно и вышло.
Жив он или мертв, моя скорбь по нему закончилась.
Мой взгляд скользнул к Ронану, который сидел рядом в костюме Tom Ford, глядя устало. Он молча наблюдал за мной. Я откуда-то знала, что он был рядом все то время, пока я оставалась без сознания. Этот человек, которого я когда-то ненавидела, стал человеком, которого я любила.
Ронан ошибался.
Я не могла вынести мысли о жизни без него.
Это пугало меня – любовь, грозившая зависимостью. Преданность была ярким сиянием, согревавшим душу, хотя она также заставляла чувствовать себя уязвимой, будто грудь разорвалась бы, если бы я любила чуть больше.
Я не жалела, что приняла ту пулю за Ронана, но тот факт, что я едва не умерла, заставил меня иначе взглянуть на жизнь. Правда была в том, что я еще не жила по-настоящему. Я не испытала ничего, кроме вида на запертые золотые ворота, комнат русского особняка и зарождения любви.
Если я не найду себя, у меня не будет ничего, кроме любви.
Я знала, что должна делать, хотя от одной этой мысли у меня разрывалось сердце. Меня тошнило, оттого что я собиралась ударить по одной из слабостей Ронана. Он был самым сильным человеком, которого я когда-либо встречала, и все же я не могла вынести мысли о том, чтобы сделать ему больно.
– Полагаю, Хаоса не придется усыплять, – наконец сказала я, мой хриплый голос скрывал душевную боль.
При звуках моего голоса папа вскинул голову, глаза его наполнились облегчением.
Стоическое выражение лица Ронана не дрогнуло. Внутри все сжалось, когда я поняла – он знал, с чем я смирилась в ту же минуту, как приняла решение.
– Как долго я была без сознания? – спросила я.
– Три дня, – бесстрастно ответил Ронан.
Мой папа поднялся на ноги, подошел к краю постели и взял мою руку с воткнутой в нее иглой капельницы.
– Мне жаль, ангел. Мне так… – Его голос дрогнул. – Никогда не прощу себя за это.
Я уставилась на его руку, держащую мою, не в силах вспомнить, когда в последний раз он прикасался ко мне по собственному желанию. И все, что потребовалось, – получить пулю из его пистолета, чтобы завоевать расположение.
Онемев, я отдернула руку.
– Я прощаю тебя, папа.
Его полные боли глаза встретились с моими.
– Всегда удивлялся, как у меня родилась такая сострадательная девочка как ты.
– Я сострадательна, папа, но не забывчива. Я не ненавижу тебя… ни за то, что ты сделал с мамой, ни за ложь, ни за то, что тебя вечно не было, ни за то, что я оказалась тут. – Мой голос был неестественно спокойным. – Но я не забуду.
Он молча впитывал мои слова.
– Ты всегда будешь моим отцом… но, думаю, лучше будет, если мы разойдемся. – Меня удивило, что я смогла сказать это без каких-либо эмоций. Хотя я была уже не той девушкой, которая с надеждой во взгляде садилась на самолет в Москву.
Он посмотрел несколько ошарашенно, но затем вдруг кивнул.
– Если ты этого хочешь.
– Хочу.
Не сказав больше ни слова, мой отец пошел к двери.
– Почему ты сделал это? – выпалила я.
Он помедлил, его тело напряглось. Он понимал – я хочу знать, почему он убил маму. Его промедление наполнило комнату тяжелой тишиной, будто он не был уверен, сказать ли правду. В конце концов я знала, что он сделал это.
– Она была беременна от другого.
Затем он вышел из комнаты и моей жизни, оставив меня в оцепенении от ответа. «Ты была слишком похожа на мою Татьяну…» Его Татьяну. Мой папа, может, и заботился обо мне, но никогда не любил меня по-настоящему. Я была просто символом его отравляющей одержимости знаменитой оперной певицей. Теперь мне казалось, что он бросил меня много лет назад, но в этом осознании и том, что я видела, как он уходит, была какая-то окончательность, осколком стекла пронзившая сердце. Хаос в груди убедил меня в том, что следующий разговор должна начать я.