Глядя вслед ушедшему папе, я сказала:
– Если торопишься, может, нагонишь его на парковке.
– Обойдусь. – Тон у Ронана был насмешливым.
– Теперь он знает, что ты не причинишь мне вреда. Ты потерял козырь.
– Он был тут весь день, – рявкнул Ронан. – Если б я хотел убить его, мог бы сделать это уже несколько раз.
Я отвела взгляд. Вид его наполнял меня тяжелым томлением, разливавшимся по венам: желанием, чтобы он прикоснулся ко мне, обнял, показал, что ему не все равно. Хотя напоминание о том, что я не могу позволить себе этого, было похоже на удар в грудь.
Я сглотнула.
– Так ты забил на месть?
Он стиснул зубы.
– По-твоему, я сейчас о мести думаю?
– Ты подбил ему глаз, – бросила я с вызовом.
– Это было нужно, чтобы сохранить сосредоточенность.
– Сосредоточенно наблюдать, как я сплю?
– Да, – прорычал он.
Его ответ был бы забавен, если б мое сердце не горело и не протестовало против принятого решения. Нервничая, я принялась сосредоточенно теребить ленту, удерживавшую капельницу в руке.
– Так если ты сейчас думаешь не о мести, то о чем?
– Я жду.
Я бросила на него взгляд.
– Чего?
Он прищурился.
– Речи о прощении, «но лучше нам разойтись».
Я отвела взгляд, не в силах видеть смятение, вспыхнувшее в его глазах. Ему не нравилось, когда его бросали… и все же, казалось, он был рядом со всеми, кто имел для него значение. И осознание того, что я – всего лишь еще одна из их числа, встало комом к горле, жгло глаза слезами.
Только когда он встал и положил на прикроватный столик серьгу в форме сердца, у меня в груди зародилась паника. Что я делала? Зачем это делала? Когда он направился в двери, сердце закричало, чтобы я остановила его. Стой. Прошу, стой… Но хватка на горле отказывалась пропускать слова.
Ронан на секунду задержался в дверях. Он обернулся, чтобы встретиться со мной взглядом, и пообещал:
– Это не «прощай».
Пулевое ранение не могло сравнится с той болью, которую я испытывала, когда смотрела, как он уходит. Боль зародилась в сердце, грубая, кровоточащая пульсация, вцепившаяся в стенки грудной клетки.
Это не «прощай».
Прямо сейчас это обещание ничего не значило.
Я хотела вернуть его. Отчаяние жгло кровь, требуя, чтобы я побежала следом и сказала, что это ошибка. В отчаянии я потянула капельницу, когда боль сердца пронзила меня, а к горлу подступили разрывавшие грудь рыдания.
Это не «прощай».
Как только я выдернула капельницу, хаос в груди исчез, оставив меня столь опустошенной, что я могла лишь прикрывать рукой рот, пока слезы текли по щекам. Я игнорировала резкую пульсацию в животе. Монитор начал пикать, предупреждая о том, что скоро появится медсестра, но я не ожидала увидеть собаку.
Хаос запрыгнул на постель и лег рядом со мной. Всхлипывая, я пробежалась рукой по меху, крепко обняла его и сказала:
– Это не «прощай»…
Глава пятьдесят первая
lacuna (сущ.) – пустое место, отсутствующая часть
Огнестрельная рана в руке пульсировала и кровила сквозь рубашку. Должно быть, я разорвал пару швов, когда ударил Алексея. А потом Альберта, который открыл мне дверцу машины, после того как Мила вычеркнула меня из своей жизни. Я не знал, как избавиться от этого раздражающего зудящего ощущения под кожей, кроме как насилием – и даже это не избавило меня от тугой, пустой боли в груди.
Мне казалось, она крадет у меня что-то. Боль я мог стерпеть.
Ограбление – нет.
– Я прилетел по «важному» делу просто, чтобы смотреть, как ты молча размышляешь о своих жизненных выборах, – сказал брат, сидя на диване в моем кабинете. – Не хочешь поделиться?
Я не знал, как еще объяснить это, так что откинулся в кресле и сказал:
– Она меня ограбила.
Он вскинул бровь.
– Твоя зверушка?
– Ее зовут Мила, – прорычал я.
Кристиан потягивал водку, пытаясь скрыть улыбку.
– Так что она взяла? У тебя есть хорошие хрустальные бокалы.
Я не знал, зачем вообще открыл рот. Очевидно, все это было не в моем стиле, и брат наслаждался каждой секундой. Я закрыл глаза и постучал по столу ручкой, потому что это тревожное чувство царапало грудь.