Брат посмотрел на меня серьезно.
– Может, ты считаешь, что это мне не повезло в детстве, но ты забываешь, что это ты годами жил в шкафах и это тебя избивала мать и ее клиенты.
Я вскинул бровь.
– Мы предаемся воспоминаниям?
– Думаю, самое время, разве нет?
– Нет.
– Возможно, я немного не в ладах с человеческими эмоциями, но, по крайней мере, я их понимаю.
Я зло взглянул на него.
– Прекрасно это понимаю.
– Сказал человек, который объясняет безответную любовь к Михайловой тем, что она его обокрала.
Когда меня обвинили в «любви», я почувствовал себя… неловко, и поэтому уклонился от ответа.
– Во-первых, здесь нет ничего безответного. – Если бы было, я бы это изменил. – Во-вторых, я смотрел фильмы Hallmark. Любовь так не работает.
Кристиан рассмеялся.
– Я думал, мне придется давать младшему брату советы по части секса. Не любви.
– Думаю, с сексом я разобрался, но спасибо.
Уставившись в стакан, он взболтал водку.
– Я любил Джианну много лет, прежде чем она хотя бы взглянула на меня. Любовь – это не сердечки и цветы, иногда это, черт возьми, отстой.
– Не пытайся мне это впарить, – сухо ответил я.
– Мне не нужно ничего впаривать. Ты уже влюбился в дочь Алексея Михайлова.
Я не знал, что сказать, поэтому промолчал.
– Я знаю, ты винишь себя за то, что случилось со мной. – Повисла тяжелая тишина. – Ты чувствуешь себя настолько виноватым из-за этого дерьма, что не можешь позволить себе заботиться о других людях, ведь, раз ты не смог защитить собственного брата, почему ты должен заслуживать каких-то других значимых отношений? Что ж, тебе нужно, черт возьми, преодолеть это.
Иногда я ненавидел его неестественную проницательность. Но порой мне было легче, потому что сам я никогда бы не сказал вслух этого дерьма.
– Чувствую себя как у психолога.
– У тебя действительно есть куча эмоциональных проблем, вызванных травмой, вдобавок ко всему прочему. Если хочешь, можем их разобрать.
Я выразительно посмотрел на него.
Он улыбнулся.
– Если уж на то пошло, я должен находиться быть рядом с тобой чаще. Я твой старший брат. Я не должен был уходить, как только освободился… Особенно зная твои проблемы.
– Вот это прямо бальзам на душу.
– Хорошо. Теперь можешь прекратить бить людей и начать репетировать, как скажешь Миле, что любишь ее.
Я усмехнулся.
– К сожалению, тут нет зеркала, а мне нужно видеть себя во время репетиций.
– Кстати, добро пожаловать в клуб, – с удовольствием сказал он. – Я ждал того дня, когда тебя положат на обе лопатки.
Твою мать.
Я всегда как чумы избегал слова «любовь», но теперь, когда он вложил мне в голову эту мысль, она начала заполнять меня.
Вся та чушь, что слетела с моих губ, когда я думал, что она может умереть, была правдой. Я боролся со смертью столько раз, что уже не мог сосчитать, но знал, что буду рад умереть, если выбор будет между мной и ей. Я предупреждал ее о самоотверженности, а теперь казалось, что ради нее я практически отрекся от себя.
Приторно-милая девушка с мягким сердцем и любовью к желтому каким-то образом заполнила пустое пространство внутри меня. И я не мог смириться с мыслью о том, что она будет не со мной.
За: мой хрусталь в безопасности. Против: это действительно может быть безответно.
Мне не дали возможности подумать над этим дольше. Дверь распахнулась настежь. Мы с братом молча наблюдали, как Костя втащил отрубленную голову и бросил ее на пол. Она покатилась, словно шар для боулинга, прежде чем уравновеситься и замереть в центре комнаты.
– Что это, мать твою, такое? – раздраженно спросил я. Мой кабинет и так уже был в гребаном беспорядке.
Костя тяжело дышал, с ног до головы покрытый кровью. Кровь капала на пол с ножа в его руке. Меня охватывало раздражение. Теперь мне понадобится новый ковер.
– Дмитрий Михайлов.
Я уставился на него, хотя был в секунде от того, чтобы убить его ножом, который он держал в руке.
– У тебя проблемы со слухом? – зарычал я. – Или ты, мать твою, дурак?
Я приказал своим людям держаться подальше от Михайловых. Желание отомстить угасло в тот момент, когда Мила едва не умерла. Возмездие перестало быть единственным вариантом, после того как я увидел, что она истекает кровью. Она нужна была мне, живая и без слез, которые почему-то заставляли чувствовать себя бессильным – что, к сожалению, значило: я не могу просто похитить ее снова.
Убийство ее отца могло оттолкнуть ее навсегда, я отказывался принимать это. Хотя я не мог представить, чтобы Алексей закрыл глаза на убийство сына. Ярость захлестнула меня при мысли о том, какой ответ это вызовет. Я не мог вернуть Милу, пока воюю с ее отцом.