Когда Полина продолжила пялиться на моих гостей, я сказал ей по-русски:
– Можешь идти.
Она едва не подпрыгнула в своем любопытствующем ступоре и пробормотала: «Конечно», прежде чем выбежать из комнаты так быстро, что у нее слетел чепчик. Ее рука вновь просунулась в дверной проем и пошарила, пока не схватила чепчик с оборками, а затем и рука, и повариха исчезли.
Александр, племянник Алексея, усмехнулся этой сцене, но ничего не сказал. Вероятно, потому что его предупредили: если он скажет хоть слово, я отрежу ему язык. Не было ничего более отвратительного, чем выслушивать во время еды излияния в верности Алексею.
Альберт сидел в дальнем конце длинного стола, скрестив руки. Виктор сидел рядом с ним, и оба пригвождали моих гостей пугающими взглядами. Избыток соперничества и тестостерона начинал вызывать у меня жажду. И скуку.
Откинувшись на стуле, я подрезал кончик сигары и задумался, соизволит ли Мила появиться в ближайшее время или мне придется тащить сюда ее задницу. Терпение – добродетель и единственная причина, по которой она получила четыре дня для того, чтобы поиграть в мою пленницу в изолированной комнате для гостей. Конечно, обстоятельства и конечная цель были не такими уж добродетельными. Одиночество – легкий способ довести до слез даже самых сильных мужчин.
Я прикурил сигару и задумался, не изменило ли одиночество характер Милы, не притупило ли ее ненависть, не превратило ли в доброе, покорное домашнее животное. Эта мысль болью отозвалась в члене, и нетерпеливая потребность узнать, как она поведет себя, усилилась. Мне показались неприятными оба варианта, поэтому, вместо того чтобы поддаться порыву пойти и забрать ее, я решил подождать еще несколько минут.
Жестом я велел служанке, стоявшей у двери, налить мне выпить. Как всегда, эта девушка двигалась тихо, словно церковная мышь. Она даже пискнула, когда я схватил ее запястье перед тем, как она наполнила мой бокал. Звук был полным боли, но я знал, что не причинил ей вреда.
– Извините, пожалуйста, – выпалила она.
Моя хватка на ее запястье на пару сантиметров приподняла край рукава белого платья, обнажив фиолетовый синяк – причину ее дискомфорта. Я отпустил ее, и она начала вытирать пролитую водку, бормоча извинения. Девушка, чье имя я должен был знать, но не знал, приложила руку ко лбу и покачнулась, явно чувствуя головокружение. Я знал, что виной тому вспыльчивый характер ее отца – он был моим надежным охранником. Обычно я не вмешивался в семейные драмы своих мужчин, но сейчас дал Виктору молчаливую команду поговорить с ним. Хорошую прислугу трудно найти, и я не одобрял, когда с ними обращались так жестоко, что они не могли даже работать.
– Иди, – сказал я девушке. – Сегодня ты больше не нужна.
Она без слов покинула комнату.
Глаза Александра вспыхнули отвращением, вероятно, он решил, что я регулярно бью своих слуг. Я лишь приподнял бровь, забавляясь проявлением храбрости. Его приятель был в панике и в шаге от того, чтобы умолять сохранить жизнь.
Наконец Мила появилась в дверях.
Я вынул сигару изо рта, прищурившись, скользнул взглядом по ее телу и дурацкой футболке, которую дала ей Джианна и которая едва прикрывала ее задницу. Ухмыляющееся лицо Элвиса на футболке было единственным веселым лицом в комнате.
Гнев вспыхнул во мне горящим пьянящим потоком, хотя к нему примешивалось что-то еще – какое-то темное удовлетворение. Это могло быть подтверждением того, что в ней, очевидно, осталось немного огня, но скорее всего – тот факт, что позже я собирался отшлепать ее за это.
– Иди сюда, котенок.
Она немного поколебалась, прежде чем подчиниться, и, подходя, избегала моего взгляда. Я приберег для нее стул рядом с собой, но поскольку она ослушалась моего приказа одеться и даже не взглянула на меня, пока шла, я притянул ее напряженное тело к себе на колени, когда она поравнялась со мной.
Напряженная поза Милы подсказала, что эта позиция была ей крайне неудобна, но она не озвучила возражения. Игнорируя связанных и избитых мужчин с безразличием, которое противоречило биению ее пульса, Мила решила, что хочет десерт.
– Это медови?.. – Оставшаяся часть слова прозвучала вырвавшимся невольно вздохом, когда я собственнически накрыл под столом ее киску ладонью.
Она либо была самой лучшей гребаной кокеткой на планете, либо Джианна пожалела отдавать ей свое нижнее белье. К моей ладони прижалась горячая голая плоть, и член, привставший с того момента, как задница Милы пристроилась у меня на коленях, затвердел.