Улыбка тронула его губы.
– Кровь меня никогда не пугала.
Я сглотнула.
– Что ты хочешь, чтобы я сделала?
– Прояви изобретательность.
Горло сжалось, я замерла в нерешительности. Я не была уверена, чего он хотел от меня и что вообще я могла сделать со связанными над головой руками. Это был мой шанс на некоторую свободу, на более свободный режим, чтобы придумать план побега, но что будет хорошего, если я утону? Полагаю, мне следовало научиться плавать.
Я сделала единственное, что было в моих силах.
Встав на цыпочки, я потянулась к нему, пока наши губы не оказались на расстоянии волоска друг от друга, пока мои не коснулись его с дрожью, которая прокатывалась по мне. Я быстро выдохнула ему в губы, ожидая реакции – любой, которая поощрила бы меня продолжать, – но ничего не было. Разочарованная, дрожа от смущения, я полностью прижалась губами к его губам.
Ремень немного ослаб, мои руки были неловко подняты над головой, и я опустила их ему на плечи. На вкус он был словно корица, грех и нечто настолько мужское, что я глубоко вдохнула, чтобы прочувствовать это. Когда мои губы прижались к его губам, все сомнения внутри исчезли, сменившись потоком огня, обжегшим меня до кончиков пальцев.
Он не ответил на поцелуй. За завтраком он казался более поглощенным игрой на телефоне, чем поцелуем сейчас. Мне вдруг как воздух понадобилась его реакция.
Целуя его мягко и медленно, я скользнула ногой вверх по его бедру, обвиваясь вокруг него, чтобы притянуть его ближе, а затем лизнула шрам на его нижней губе. Он резко выдохнул, подходя ближе под струи воды, и уперся руками в стенку душа по обе стороны от меня. Он был теплым, источал столько тепла, что я, дрожа, прижалась к нему, чтобы впитать его.
Моя кровь вибрировала в венах, кипела под кожей. Я просунула язык ему в рот, он пососал его, слегка прикусив зубами, и что-то влажное, горячее, скользкое запульсировало внизу живота. Его губы двигались напротив моих, делая каждое прикосновение и погружение более властным. Когда я сжала ногой его бедро, чтобы подтолкнуть ближе, рука оторвалась от стены и схватила меня за бедро, его пальцы вжались в плоть.
Когда он прикусил мою нижнюю губу, я укусила его сильнее. Его глубинный рык завибрировал во мне. Желание разгорелось внутри и сжалось в комок, требовавший разрядки. Я стала одним лишь ощущением прикосновений, парила в облаке желания, таком горячем, что была уверена – мне без него не выжить.
Углубив поцелуй, я сдавленно застонала. Он проглотил мой стон, проведя своим языком по моему. Охваченная льдом и пламенем, я выгнулась навстречу ему, страстно желая прикосновения, трения, отпущения грехов.
Но ад привел меня сюда. И ад выпустит меня отсюда.
Я дразнила его губы своими, облизывала, кусала, надавливала и дышала, между ног нарастала истома, и внезапно я поняла, что сделала бы все, чтобы заполнить ее, будь прокляты месячные. Отчаянно застонав ему в рот, я прижалась ближе, мое тело оказалось на одном уровне с его. Его хватка на моем бедре стала сильней, и сдержанность, стоящая за этим, – мысль о том, что он мог бы оставить на мне синяки, причинить мне боль, но не сделал этого, – лишь заставляла меня отчаянно желать большего.
Он издал разъяренный звук, когда я начала тереться о его стояк, пытаясь облегчить истому, и именно в этот момент он оттолкнул мою ногу и резко отступил.
Меня окатило холодной водой и снаружи, и изнутри, но это не погасило жара, который он оставил после себя. Грудь вздымалась с каждым вздохом, я смотрела, как он выключает душ, освобождает мои запястья, как будто ничего не случилось, как будто он вообще ничего не почувствовал, тогда как меня словно вывернуло наизнанку, и я стояла одной ногой в подземном мире, а другой – на краю.
Затем он ушел, оставив дверь моей клетки открытой с шансом на свободу, но я могла лишь смотреть ему вслед, дрожа, с красными запястьями и все еще чувствуя тепло его губ на своих.
Глава двадцать четвертая
qui vive (сущ.) – повышенная настороженность или бдительность
– Пора обедать.
Кружевной подол платья Юлии, вышедшего из моды два столетия назад, колыхнулся, когда она остановилась в дверях.
Я сидела на диване в гостиной, невидяще уставившись в большое окно.
– Я занята. – Варюсь в собственном отчаянии… Но все равно занята.
Она прищурилась.
Я плеснула чаем в лицо Ронану, и он не убил меня. Даже царапины не оставил. По крайней мере на теле. Что касалось моего разума, гордость не позволяла зацикливаться на этом, потому что ожог оттого, что я обнимала его за шею, и томление все еще не исчезли. Они таились, свернувшись в извращенный и беспокойный клубок желания.