– Нет. Только не эту.
Что, мать его, такого особенного было в этой девушке? Мой взгляд скользнул вверх по дереву, наблюдая за восхождением Милы. Насколько высоко было гнездо? Под самым небом? Я стиснул зубы и спросил:
– Почему она выглядит так, будто занималась борьбой в грязи в бикини?
Он помедлил, прежде чем признаться.
– Она играла с собаками.
На мгновение воцарилась напряженная тишина.
– Только не Хаос. – Это был скорее рык, чем вопрос. Пес стал агрессивным и непредсказуемым, его следовало усыпить.
– Нет.
Я был рад, что у него хватило здравого смысла.
– Я сказал ей, чтобы она не трогала птенца. Мать теперь не вернется в гнездо.
Вот почему Хаос все еще дышал, хоть и покусал пятерых моих людей. Альберт и гребаную мошку не смог бы убить.
– Это миф, – нетерпеливо сказал я ему.
Он почесал щеку и издал звук, в котором звучало все, что угодно, только не доверие.
– Именно так она и сказала.
– Я хочу, чтобы через пять секунд она спустилась, – рявкнул я и повесил трубку.
Последнее, чего я хотел сейчас, это уговаривать Милу спуститься с гребаного дерева. Она, вероятно, оскорбит меня прежде чем полезть выше, а если мне придется коснуться ее прямо сейчас…
Альберт спорил с Милой, которая явно неистово протестовала против попыток ее снять. Вернув птицу в гнездо, она начала свой спуск. Облегчение было недолгим – в трех метрах над землей она соскользнула с ветки. Она скользнула на тридцать сантиметров, прежде чем нашла новую опору, и, если мне не показалось, рассмеялась. Альберт схватил ее за лодыжку и потянул вниз, подхватив на руки, прежде чем поставить на твердую землю.
Я наблюдал, как Мила выбирает сосновые иголки из грязной шубы.
Дайте мне холодную темную камеру, где сидят пятеро людей, желающих меня убить, и я сделаю из них оладьи. Но дайте мне ее, и я не буду знать, что с ней делать, кроме как трахнуть. Хотя к этому еще следовало подобраться, так что, признаться, я чувствовал себя немного не в своей тарелке.
Мой телефон звякнул, и, радуясь возможности отвлечься, я вынул его, чтобы прочитать сообщение.
Надя: Я так давно тебя не видела. Тебе меня не хватает?
Мне не хватало секса, в этом я был чертовски уверен.
Уголком глаза заметив движение, я поднял взгляд и увидел, что Павел идет к Миле. Парень потер шею и сказал что-то. Похоже, он пытался общаться на английском. Вероятно, ужасно. Но она ни за что не скажет ему об этом.
Надя: Приезжай сегодня. Я приготовлю тебе ужин… и десерт.
Я: Полина готовит лучше.
Надя: Она и член сосет лучше?
Я: Дай мне минуту, и я выясню.
Я бы никогда не позволил себе такого с моим поваром, но иррациональное возбуждение зудело под кожей, с каждой секундой становясь все сильнее.
Надя:
Надя: Что насчет твоей американки? Она так же хорошо, как я, знает, как заставить тебя кончить?
Я стиснул зубы. Мне не нравилось, что Надя упоминает Милу.
Надя: Ручаюсь, не знает.
Вскинув взгляд, я увидел, что Павел покраснел. Парень, с болтающимся на шее АК‑47.
Надя: Что с тобой в последнее время? Я извинилась за тот случай…
«Тот случай» произошел в последний раз, когда мы виделись, когда она разгромила свою гримерку в порыве ревности, потому что я не принял переданное ею в записке предложение отсосать мне во время антракта.
Надя: Я переспала вчера кое с кем.
Я: Я в шоке.
Я не был в шоке.
Надя: Он вылизывал меня
Надя: Было приятно для разнообразия…
Она вела себя так, будто ей не хватало внимания, но я знал, что мужчины и женщины удовлетворяли ее орально… Часто. Она просто хотела увидеть меня на коленях. Я бы лучше пропустил свой член через мясорубку.
Павел подошел ближе, чтобы показать Миле что-то, его большой и указательный палец держали цепочку на шее. Мила шарахнулась от оружия так, будто могла заставить его выстрелить, просто находясь рядом. Он заметил ее подвеску и теперь показывал свою. Как мило.
Надя: Ронан…
Мила расплылась в улыбке, вероятно, гордо рассказывая о своем папаше-садисте единственному, кто готов был слушать, – и то потому лишь, что он хотел увлажнить свой член. Эта сцена начинала чертовски раздражать меня.
Я ничего не делал, но у меня действительно не было на это времени.
Я постучал по стеклу. Когда оба они взглянули на меня, я многообещающе взглянул на Павла. Он сглотнул, сказал что-то резкое Миле и ушел, оставив мою грязную пленницу пялиться на меня в одиночестве. Ее прозрачные глаза, должно быть, отравляли. Один-единственный ее взгляд пронзил мою грудь и разлил по телу нечто тяжелое и жадное.