– Никто мне не запрещал, – ответила я, скрывая неуверенность в том, как Ронан отнесется к этому, если узнает. И переживала я не за себя, а за Ивана.
– Значит, я запрещаю. Возвращайся наверх.
Я проигнорировала его и по пути к его камере осторожно обошла кусок окровавленного полиэтилена на полу.
– Мила. – Это был разочарованный рык. – Здесь повсюду кровь. Я не хочу, чтобы ты потеряла сознание и ударилась головой о цементный пол.
Подойдя к нему, я слегка улыбнулась, вспомнив о том, как он клал мою голову к себе на колени после каждой моей закровившей царапины, с акцентом бормоча подбадривающие слова. Особенно запомнился случай, когда пирамида в выступлении чирлидеров рассыпалась, и Иван перепрыгнул через забор, чтобы добраться до меня, чем вызвал зависть у всей команды. Я всегда воспринимала его как нечто само собой разумеющееся. Я отказывалась сейчас так же относиться к его жизни.
Потянувшись сквозь решетку, я вытерла свежую кровь с его разбитой губы. Его рука метнулась и схватила мое запястье, внезапная волна недовольства поднялась в его взгляде.
– Что, черт возьми, он сделал с тобой?
Я моргнула.
– Ничего, правда.
– Ничего, правда?
– Ну… – Я сглотнула. – Я видела, как он отрезал человеку палец, застрелил кого-то за обеденным столом и, очевидно, убил еще нескольких на подъездной дорожке. Но со мной все было в порядке.
Несколько секунд, прежде чем отпустить мое запястье, Иван смотрел на меня как на помешанную.
– Ничего из этого не означает «в порядке». Ты должна быть дома, где тебе и место, а не… – он с отвращением обвел подземелье взглядом, – тут.
«Тут. Оставайся тут.
Тебе место тут».
Голос Ивана, из прошлого и настоящего, промелькнул у меня в голове; словно части головоломки встали на место и я, наконец, поняла, почему никогда не вписывалась в Причалы. Окрестности представляли собой блестящую клетку, маскирующуюся под рай, и Иван с самого начала был согласен с моим заключением.
– Дом – это Майами? – Из меня вырвалось едва сдерживаемое разочарование от жизни во лжи. – Место, где папа оставлял меня на несколько месяцев, чтобы убивать людей… мальчиков… в Москве?
– Ты не знаешь, о чем говоришь, – с жаром возразил Иван.
– Может быть, и нет. Но я знаю, что тут у меня есть семья… семья, о которой отчаянно мечтала. Было ли мне суждено когда-нибудь узнать правду? Или вы с папой собирались лгать мне вечно?
Он попытался скрыть выражение лица, но не мог скрыть проблеск правды в глазах. Предполагалось, что я выйду замуж за Картера и буду жить жизнью типичной домохозяйки, хотя они оба знали, что это будет медленно убивать меня изнутри.
– Твой папа всего лишь пытался уберечь тебя.
Существует разница между тем, чтобы заботиться о ком-то, и тем, чтобы просто поддерживать его жизнь. Мой папа всегда справлялся с последним, и, хотя я знала, что он меня любит, первое никогда его не заботило. Тяжесть опустилась на грудь, это бремя потянуло за собой все обиды, пока не осталось лишь ощущение, будто мое сердце раскалывается надвое.
– Тебе не следовало приходить за мной, – прошептала я.
– Неужели ты думаешь, что я бы оставил тебя умирать тут?
Когда я была как никогда близка к смерти, меня спасли пальцы Дьявола в моем горле.
– Он меня не убьет. – Я вдруг поняла это. – Ему нужен папа, не я.
Он пристально смотрел на меня долгую секунду.
– Тогда он точно не торопится, не так ли? – Его голос повис в воздухе так осязаемо, что перекрыл кислород и замедлил биение моего сердца. Напряжение не развеялось даже после того, как он снова заговорил. – Ты действительно в порядке?
– Не хочу говорить о себе, – тихо сказала я. В тот момент моя психика была расшатана. Отчасти я все еще лежала, распластавшись на мраморном полу у ног Ронана.
– Но я хочу. И, думаю, ты в долгу передо мной.
Я вздрогнула, услышав намек в его голосе. Я втянула его в эту историю. Возможно, именно я подпишу ему приговор. Слезы обожгли глаза.
Он вздохнул.
– Я не это имел в виду. Я должен был предположить, что ты поедешь в Москву. Я не должен был отвлекаться на ту официантку.
У меня вырвался тихий смех, хотя по щеке бежала слеза. Он просунул руку сквозь решетку и вытер ее. Костяшки его пальцев были разбиты, под стать всему внешнему виду: разорванная рубашка, испачканная кровью и грязью. На нем даже не было обуви и носков. Это было настолько странное зрелище, что у меня вырвался непонятный звук, нечто среднее между смехом и рыданием. Он взглянул на причину моего веселья и усмехнулся.
– Не хотели, чтобы я повесился на шнурках. Ремень тоже забрали. Гребаные ублюдки.