– Не останавливайся, – выдохнула я.
– Ты дашь мне трахнуть тебя?
Я не знала, что он сказал, и не была уверена, что поняла бы, даже если бы он говорил по-английски. Я могла лишь закрыть глаза и отдаваться движению, пока он не прижал губы к моему уху и не потребовал:
– Ответь.
Слова были тихими и хриплыми, но оставались приказом.
У меня не хватало дыхания сказать ему, что он говорит по-русски. Я знала лишь то, что если он продолжит трахать меня пальцами, то сможет получить все, что захочет: сердце, душу, анал… все что угодно. Так что я надеялась, что ему нужно «да» в ответ, и кивнула.
Он вдруг резко вытащил пальцы. Нарастающее напряжение спало, и меня волной накрыло разочарование.
– Нет. Пожалуйста, – взмолилась я, распахнув глаза. – Пожалуйста…
Он закрыл мне рот ладонью и толкнулся в меня одним жестким движением, вырвавшим вскрик боли. Словно огненное копье, обжигающее так сильно, что слезы наворачивались на глаза. В попытках за что-нибудь схватиться я вцепилась в его плечо, впилась в рукав его рубашки. Спина рефлекторно выгнулась в попытке вытолкнуть его, но он был слишком тяжелым.
Сердце Ронана колотилось мне в грудь, каждый сантиметр его тела был напряжен.
– Котенок… если я… – Он сцепил зубы и начал заново по-английски: – Если я выйду, будет ли у меня на члене кровь?
Я не знала, какого ответа он ожидал от меня, когда его ладонь все еще закрывала мне рот, так что покачала головой в надежде солгать. Это стало идеальным моментом, чтобы слеза скатилась по моей щеке на его ладонь.
Он смотрел на стекающую слезу словно на кислоту, затем убрал ладонь и положил обе руки на диван над моей головой.
– Твою мать, – прорычал он прежде чем закрыть глаза и выдохнуть. – Прошу, скажи, что ты очень тугая и плачешь, когда трахаешься, Мила.
Очевидно, я только что отдала свою девственность самому очаровательному мужчине Европы.
Ронан уже знал ответ, но, кажется, хватался за соломинку. Внутри у меня все сжалось от предчувствия, что он положит этому конец, если получит подтверждение тому, что я девственница. Несмотря на то что непривычная заполненность во мне жгла, если бы он вышел, мое сердце распалось бы на части. Не знаю, то ли боль, то ли что-то еще заставило скатиться по щеке еще одну слезу.
– Кажется, пылинка в глаз попала, – сказала я дрожащим голосом; в горле пересохло.
Он некоторое время смотрел на меня, прежде чем разочарованно простонать сквозь зубы. Я вздрогнула от укола боли, когда он откинулся назад, чтобы увидеть, как толстый член выходит из меня на пару сантиметров. Когда по моему бедру скатилась капля влаги, я поняла, что он, скорее всего, увидит доказательство моего вранья.
– Маленькая лгунишка… – прохрипел он, подтверждая, что у меня кровь.
Я заставила себя сглотнуть, когда он, все так же не сводя взгляда с низа живота, провел ладонью по своим губам. Я не знала, был ли он очарован видом крови или считал, что это зрелище испортит ему весь вечер.
Очевидно, он был готов рискнуть, потому что, тяжко вздохнув, схватил меня за бедра и снова вошел. Вдохнув, я медленно привыкала к заполненности внутри себя, прежде чем он снова немного вышел. Он наблюдал, как трахает меня, его взгляд затуманился. Пальцы угрожали оставить синяки, но с каждым медленным скольжением пульсация внутри меня нарастала и покалывала все сильнее. Я шевельнулась, толкнув его внутрь так глубоко, что он попал в приятную точку, и это вызвало стон.
– Твою мать. – Ронан отстранился от меня, словно я была охвачена огнем, издав злой измученный рык, как будто это я была тут злодеем, только что лишившим его невинности. Он оставил меня лежать голой, дрожащей, с холодом в венах и пустотой, заполнившей пространство между ног. Замешательство усилилось, когда я почувствовала, как он отошел в другой конец комнаты.
– Я не трахаю девственниц, котенок.
Это было ледяное, бескомпромиссное заявление.
Я вздрогнула, как будто он дал мне пощечину. Эти слова стали ударом: он только что взял то, что я не могла отдать никому другому, и выбросил это как нечто ненужное. Мое сердце сжалось, за всю свою жизнь я не чувствовала себя такой дешевкой. Горячий, тяжелый ком стоял в горле.
Дрожащими руками я, как смогла, застегнула разорванный комбинезон и села, чувствуя себя больной и наивной. Я не знала, зачем сделала это с собой. Почему мне было настолько не все равно, что слезы жгли глаза. Почему даже сейчас я не в силах был ненавидеть его. Если уж на то пошло, я презирала себя за то, что подала Ронану себя на блюдечке для того лишь, чтоб он отверг меня, словно дешевую водку.