– Больно, – выдохнула я.
Он пробормотал что-то по-русски, отчего у меня вдоль позвоночника побежали мурашки.
Когда он развел мои ноги, они подчинились.
Он провел большим пальцем по верху плотных чулок, прорычав:
– Эти гребаные чулки, Мила.
Он потянул один вниз, прикусил кожу под ним, породив во мне горячую дрожь.
Откинулся, и жар его взгляда вызвал огонь внизу, оживив ощущения и заставив все внутри пульсировать. Во мне разливалось тепло, но чувство было оборвано холодной волной стеснения, когда я поняла его намерения.
– Погоди, – выпалила я, пытаясь вырваться из его хватки, но, как всегда, не смогла сдвинуться с места.
Он поднял на меня разгоряченный взгляд, прищуренный в немом вопросе.
– Там кровь. – Мое тело напряглось в его руках, готовое бежать от позора.
Невозмутимое выражение его лица убедило меня, что он не понял, о чем я.
Я терялась от того, что мне вообще приходится объяснять это.
– Это… отвратительно.
Прошла секунда, и мне показалось, что он готов рассмеяться, но веселье сдержалось напряженным взглядом.
– Как бы мне ни хотелось, ничто в тебе не кажется мне отвратительным.
Жар, приливший к лицу, был поглощен огнем, когда он склонился прямо туда, где было больно, проведя языком. Прикосновение немного обжигало, но влага языка смягчала боль и посылала волну удовольствия вплоть до кончиков пальцев.
Прерывисто дыша, я поудобнее устроилась на диване, шире раздвинув ноги, когда он сделал еще один круг языком, которым затем скользнул внутрь меня. Голова моя откинулась назад, с губ сорвался стон.
– Твою мать, котенок. Даже твоя киска на вкус как клубника.
Я поняла суть фразы, уловив «киску» и «клубнику». Грязный русский отодвинул на второй план все имевшиеся преграды. Опершись одной рукой на диван, другую я запустила в его волосы. Провела ногтями по коже и почувствовала, как по его спине пробежала дрожь.
Он игнорировал клитор, который пульсировал в предвкушении от каждого прикосновения языка. Каждый раз, как он приближался туда, куда мне хотелось, я двигалась ему навстречу бедрами, но он снова возвращался губами к моему лону, которое успокаивал с безраздельным вниманием.
Огонь разгорался под кожей, волнами расходясь к каждой клетке тела. Дыхание ускорилось, зачастив, напряжение внизу усиливалось, нарастало. Кончик его языка скользнул вверх так близко, что я задрожала, умирая от желания.
– Пожалуйста, – умоляла я, крепче вцепляясь в его волосы.
– Нет.
Ронан знал, что это приведет меня к разрядке. Я хотела упрекнуть его в эгоизме, но у меня не было слов… и я не хотела, чтобы это прекращалось.
Скользнув грубой ладонью по моему животу, он сжал грудь. Когда желание внутри усилилось, я разочарованно выдохнула, отчаянно желая почувствовать заполненность.
– Еще.
Каким-то образом он понял, что мне нужно, и скользнул двумя пальцами внутрь, тут же надавив на точку, которая заставила мои глаза закатиться. Жар его взгляда согревал мне лицо, в груди его клокотал рык.
– Эта киска создана для траха.
Усиливающееся напряжение, звук его голоса – это все было слишком. Последним, отправившим меня за грань, стало то, что он скользнул языком по клитору и начал посасывать. Жар вспыхнул, распространяясь по позвоночнику словно пламя, зашипел в крови, прежде чем стихнуть томным гудением. Мое лоно пульсировало вокруг его пальцев. Клитор стал таким чувствительным, что я слабо попыталась оттолкнуть его голову, но он не спешил останавливаться.
Я вся дрожала, безмятежность овладевала мной, погружая в густую тьму. Я не знала, сколько прошло времени, прежде чем он поднял меня и отнес в мою комнату, но точно знала, что заснула еще до того, как голова коснулась подушки.
Глава тридцать вторая
xanthophobia (сущ.) – боязнь желтого
Тьма проникала в комнату. Хотя золотистый отблеск окружал Милу словно ореол. Странное свечение могло быть шуткой освещения, но ночь была безлунной, а значит, не было никакого гребаного света. С чувством раздражения я понял, что мне стоит проверить зрение.
Я прищурился, скользнув взглядом вниз по ее телу: от щеки, покоящейся на покрывале длинных светлых волос, к неглубокому дыханию, вырывающемуся из распахнутых губ, к вздымающейся и опускающейся груди и серебру обнаженной кожи. Влажная мечта художника. Девушка выглядела слишком безупречно, чтобы быть настоящей.
Мне хотелось дать ей пощечину.
Эта мысль была единственным, что объяснило бы легкую дрожь у меня в руках. Я сунул их в карманы, не понимая странной реакции, ведь мое горло сжимало от отвращения при мысли о том, чтобы исполнить задуманное. Хотя немного здравого смысла пошло бы Миле на пользу. Может быть, тогда она не станет извиняться перед мужчинами, которые похищают и унижают ее. Или засыпать в их объятиях после того, как они грубо лишили ее девственности.