«Что я здесь делаю?» — несколько раз мысленно спрашивала себя Айслинн.
Кинан нуждался в любви Доний. Они любили друг друга. Айслинн они служили напоминанием: бывшие смертные могут любить фэйри.
Айслинн шла по двору, и у нее под ногами таяла густая корка инея, скрывавшего траву. Сзади слышалось потрескивание — иней мгновенно затягивал нанесенные ему раны. Здесь были владения Доний, место ее силы.
«И здесь же я слабее всего», — напомнила себе Айслинн.
Бейра сумела сделать так, что это место существовало одновременно в мире фэйри и мире смертных. Кинану такого не удавалось до сих пор.
Кожу Айслинн неприятно покалывало. Она явилась без приглашения, а Зима, как и Лето, отличалась непредсказуемостью. Дония может это отрицать, но Айслинн немало настрадалась от снегов. Зимы всегда казались ей бесконечными. Она с детства помнила особо суровую зиму, когда на боковых улочках находили трупы замерзших бродяг. Айслинн помнила их лица с выражением навсегда застывшей боли. Она помнила, каким страшным оружием бывает лед, когда они с Кинаном противостояли прежней королеве Зимы.
«Но то была Бейра, а не Дония».
Эта мысль не утешала. Напряженные отношения между Летним и Зимним дворами оставались печальной реальностью. Айслинн сейчас хотелось схватить за руку Кинана, но его здесь не было.
Входную дверь ей открыла белокрылая боярышница. Фэйри двигалась беззвучно и не произнесла ни слова. Айслинн вошла в ледяной холод тускло освещенного вестибюля.
— Дония принимает? — спросила Айслинн.
Ее голос эхом отозвался из углов. Другого ответа она не получила. Впрочем, иного она и не ждала. Боярышники говорили крайне редко. Эти фэйри вечно держались настороже, не отходили от Доний ни на шаг и покидали дом королевы Зимы, только если нужно было ее куда-то сопровождать. Их красные глаза напоминали тлеющие угли в пепле — лица боярышниц как раз и были пепельно-серого цвета.
Привратница повела Айслинн в глубь дома. Они прошли мимо кучки таких же молчаливых и напряженных боярышниц, собравшихся в главном зале. В одной из гостиных горел камин. Треск поленьев и звук собственных шагов по старому полу — вот и все звуки жизни. Здесь всегда было не только пронзительно-холодно, но и пронзительно-тихо. У Айслинн закоченела шея.
Боярышница подвела Айслинн к закрытой двери и остановилась, не пытаясь ее открыть.
— Может, мне постучать? — спросила Айслинн.
Боярышница молча повернулась и ушла.
— Очень вежливо, — проворчала Айслинн и потянулась к ручке.
Но в это время дверь открылась изнутри. На пороге стоял Эван.
— Входи, — произнес он.
— Привет, Эван, — ответила Айслинн, обрадованная звуками голоса.
— Моя королева будет говорить с тобой наедине.
Официальные слова он сопроводил дружеской улыбкой, отчего Айслинн почувствовала себя чуточку легче. У Эвана, как и у боярышниц, были красные, навыкате, глаза. Но он принадлежал к рябинникам, и в его облике все говорило о плодородии и изобилии. Серо-коричневая кожа напоминала кору, а темно-зеленые листовидные волосы сразу заставляли вспомнить о деревьях и лесах. Рябинники были детьми Лета и относились к ее двору. Присутствие Эвана успокаивало Айслинн. Но он почти сразу ушел, оставив ее наедине с Донией. У ног королевы Зимы, как всегда, лежал волк Саша.
— Здравствуй, Дония, — произнесла Айслинн, не зная, о чем говорить дальше.
Королева Зимы не сделала попыток ей помочь. Некоторое время Дония стояла, разглядывая Айслинн.
— Полагаю, это он послал тебя, — наконец сказала она.
— Он предпочел бы сам говорить с тобой. Айслинн вдруг почувствовала себя маленькой девчонкой, попавшей в дом, где ее не хотели видеть. Дония не предложила ей сесть и сама продолжала стоять. Старый зеленый ковер на полубыл изрядно потертым и лишь кое-где сохранял следы былого великолепия. Айслинн подумала, что такому ковру самое место в музее.
— Я велела Эвану не впускать его.
Дония нарочно отошла от Айслинн подальше. Это добавило королеве Лета беспокойства.
— А я могу спросить почему?
— Можешь.