Его вторая рука накрыла пальцы Кэма.
Мы светились. По нашей коже бежали светящиеся буквы, мигая и сменяясь, пока Кай-Рен стоял рядом. Жизненные показатели, внезапно догадался я: сердечный ритм, температура, кровяное давление и частота дыхания.
Кай-Рен передвигал ладони, и наши двигались вместе с ним, а потом он вдруг шагнул в сторону.
По жидкости — по мне, по Кэму — пробежала рябь, и светящиеся символы исчезли. Кожа пузыря над нами начала растворяться. Еще несколько секунд, и я окажусь прямо в руках своих кошмаров.
«Нет, нет, нет, нет, нет».
Может, я еще задохнусь, как чуть не случилось с Кэмом? Вот только на этот раз капсулу открыли правильно. Я попытался шевельнуться, вырваться — я хотел, — но вместо этого на меня нахлынуло такое внезапное, абсолютное всепоглощающее спокойствие, что сразу стало ясно, что это действие какого-то препарата.
Уровень жидкости продолжал падать.
Наверное, был момент — даже мой полуотключенный мозг это заметил, — когда жижа в легких сменилась воздухом, и мое тело решило, что тонет. Я должен был бы запаниковать, начать биться в конвульсиях, но почему-то ничего не сделал. Я лежал в капсуле, продолжая обнимать Кэма, и чувствовал, как из онемевших губ течет слизь. Чувствовал, как воздух касается лица, наполняет легкие, но никакого резкого перехода. Жидкость вытекла, сменившись воздухом, а оболочка пузыря полностью растаяла.
Я посмотрел на Кэма и подивился тому, насколько расширены его зрачки. Они почти поглотили зеленую радужку. Его волосы, клейкие от слизи, липли к лицу.
«Прости, Брэйди».
Я попытался держать глаза открытыми, ведь над нами стоял Кай-Рен, но то, чем нас накачали, оказалось сильнее. Я всхлипнул, а Кай-Рен приподнял меня — мой кошмар почти поднял меня на руки. Я увидел лампы на потолке. Услышал шипение. Почувствовал пальцы Кай-Рена на своей шее.
«Кэм… Кэм…»
Ответил мне не Кэм:
«Тихо, маленький».
Интересно, вспышка страха, накрывшая меня, ударила и его, словно отдача? Тут до меня дошло: он собирается убить меня? Трахнуть, как Кэма? Разобрать на атомы и слушать, какие звуки я при этом издаю?
В комнате, куда принес меня Кай-Рен, было темно. Он опустил меня на пол и скользнул ладонью в перчатке по моей груди. Развел пальцы, накрыв рукой мой живот, и зашипел.
Я попытался перебороть действие препарата, который нагонял на меня сон, а потом вдруг задумался зачем. Разве беспамятство не дар?
Я застонал, когда Кай-Рен встал. На мгновение он оказался окутан тусклым светом, падавшим из коридора. Нависший надо мной Безликий, затянутый в черную боевую броню, высокий и молчаливый — существо из моих кошмаров, из кошмаров всех людей на свете.
А потом он пропал, и дверь скользнула на место за его спиной.
Папа часто пел мне. Его голос охрип от сигарет и работы в плавильне. Он был сиплым и скрипучим, но все равно… идеальным. Когда я боялся темноты, то слушал голос отца. Некоторые песни были на незнакомых языках. Песни, которые пел ему его отец, но папа не знал, о чем они и чьи. Значение слов оказалось давно утрачено, а звуки остались. Как эхо.
Я пялился в черное ничто и шептал себе под нос эти песни, в надежде что это поможет мне успокоиться. Но ничего подобного. Это лишь напомнило мне о том, насколько я крохотен, незначителен и как далеко сейчас от дома.
В темноте я не понимал, сколько проспал да и спал ли вообще. Может, я просто лежал, пока действие наркотиков не прошло, а может, мне приснилось, что я лежал. Я знал лишь, что в какой-то момент вдруг смог снова двигаться.
Я пошевелил пальцами рук и ног, проверяя состояние. После того как меня избили и бросили в зале ультрафиолета подыхать, на мне живого места не должно было остаться. Но сейчас ничего даже не болело. Я помнил, что из руки торчала кость. Но не нащупал даже шрама.
Жидкость из капсулы высохла и теперь хлопьями слезала с кожи, пока я водил по своему телу дрожащими руками.
Глаза защипало.
Я должен был умереть на Третьем, в окружении ублюдков-садистов, но эти ублюдки-садисты хотя бы были людьми. Меня не должны были отдавать Безликим, как бы Кэму ни хотелось меня спасти. А что насчет моих желаний?
Было так темно, что мне даже не нужно было закрывать глаза, чтобы ее увидеть: чумазое личико, мягкие непослушные волосы и глаза, менявшие цвет с голубого на серый и обратно — в зависимости от неба. Три года — долгий срок для маленького ребенка. Когда-то я был для нее всем, но что если она меня даже не помнит? Лучше бы не помнила.
Я потер глаза руками.
— Почему ты расстроен, мой мальчик?