Симону охватил ужас. Я была соединена с другим человеческим существом, и этим существом была Соня — Соня с этими лукавыми глазками и злым языком. Я была соединена с ней, кожей, костью — всем. И они разрезали нас надвое, и мы стали двумя отдельными людьми, но затем моя половина умерла — вот что случилось на самом деле, но мама не хотела мне об этом говорить.
И может быть, я не полный, не целый человек сейчас, в ужасе думала она. Может быть, я только половина чего-то. Половина уродца. Сама мысль была невыносимой и омерзительной. Но внутри ее охваченной ужасом души еще жило воспоминание о том удивительном чувстве, которое охватило ее, когда Соня взяла ее за руку, — как будто вернулась на место какая-то недостающая, давно утраченная часть. А еще она очень хорошо помнила, что Соня выглядела немного кривобокой, словно правая и левая стороны ее тела были разными.
— Иногда случается, что близнецы рождаются сросшимися, — сказала мама. — Не слишком часто, но и не так редко, как считают. Была сделана операция, чтобы разделить вас…
— А что у меня за родимые пятна? — спросила Симона, уставившись на нее. — Ты всегда говорила, что это родимые пятна, а ведь это неправда?
— Нет, не родимые пятна, но ты была такой крохой, когда делали операцию, что ты не помнишь.
— Но я помню, как была в больнице. Я помню, что лежу в палате, и вокруг меня полно докторов.
— Они делали пересадку кожи, вам двоим, и ты, может быть, это помнишь. Это делалось для того, чтобы избавиться от шрамов предыдущей операции. Через пару лет они могут сделать еще одну пересадку, если это тебя беспокоит.
Симона не знала, беспокоит это ее или нет. Она не задумывалась над этим, это всегда было неотъемлемой частью ее внешности. По крайней мере до того, как она решит надеть купальник или позагорать на пляже с нудистами, никто не увидит ее шрамов. Она сказала, очень тихо:
— Так она умерла при разделении?
Мама собиралась с ответом очень долго, по крайней мере, Симоне так показалось. Наконец она сказала:
— Она умерла не во время операции, но очень быстро после нее.
Помолчав немного, мама продолжила:
— В то время вокруг нас поднялась страшная шумиха. Газеты хотели писать про вас статьи, телевидение собиралось снять документарный фильм. Разными уловками мне удаюсь избежать большую часть всего этого, но нас так и не ставили в покое, поэтому мне пришлось сменить фамилию.
— Ты сменила фамилию? А какая моя настоящая фамилия?
— Андерсон.
— А-а.
— Именно поэтому мы столько раз переезжали.
— Отрываясь от журналистов?
— Ты правильно догадалась, это было главной причиной. Когда ты была маленькой, они все время старались что-то вынюхать, или, — сказала мать довольно сухо, — мне казалось, что они что-то вынюхивают. Может быть, просто сдавали нервы, а может, так оно и было. Эта история была очень привлекательной для газетчиков. Думаю, вряд ли кто-то сейчас захочет об этом писать, но вполне вероятно, что какой-нибудь репортер займется этим в будущем. Скажем, когда тебе исполнится восемнадцать или двадцать один или если ты будешь выходить замуж. Нам придется задуматься об этом тогда. И также…
Мама умолкла, и Симона посмотрела на нее, потому что по маминому голосу она поняла, что есть еще нечто или некто, кого им следует опасаться. Но мама молчала, и тогда Симона сказала так резко, как только могла:
— Я думаю, что она где-то похоронена, так ведь? — Она была раздражена тем, что не может произнести имя Сони вслух.
— Ты говоришь о Соне?
Мама, конечно, смогла произнести это имя, и она произнесла его легко и естественно, как произносят имя хорошо знакомого человека. Симону охватило холодное, неприятное чувство от осознания того, что был и другой ребенок, которого мама знала и любила и для которого она была такой же мамой, как и для Симоны.
— Да, она похоронена, но это очень далеко отсюда, — сказала мама, и ее голос был столь безрадостным, что Симона поняла, что мать только что впервые рассказала ей все это, что сердце ее переполнялось тоской, и это воспоминание о другом, таинственном близнеце, который умер, — это воспоминание было больше, чем мама может вынести.
Симона удивлялась тому, что Соня умерла почти одновременно с ее отцом; мама никогда не упоминала о нем, не считая того раза, когда она сказала, что он погиб от несчастного случая, когда Симоне было всего несколько месяцев, и рассказ об этом приносил ей столько огорчения, что Симона никогда не решалась расспрашивать о деталях. Она собиралась спросить о Сониной могиле и о том, смогут ли они посетить ее, но, взглянув на мать, она решила, что лучше не спрашивать.