Новая волна страха нахлынула на меня.
Он был еще жив. Падение на некоторое время лишило его чувств, но не сломало ему шею, и теперь сознание возвращалось к нему, он был живой. Он бился и корчился, ужасные хрипящие звуки доносились из его рта, лицо стало багровым. Его глаза надулись, как пузыри, и я с ужасом подумала, что в следующую минуту они вывалятся из глазниц и повиснут на щеках.
Это была пляска повешенного; мертвец стоял в воздухе, в точности как тот, описанный в стихотворении профессора Хаусмена, только этот человек еще не был мертв, он медленно задыхался, и мы — дети, и Мэйзи, и я — были свидетелями этого.
Темные пятна, цвета сырой печени, разлились по его лицу, и непрестанные мычащие, хрюкающие звуки доносились из его груди. Солнце на мгновение спряталось за тучу, но выглянуло вновь, четко прочертив тени внутри двора. Четырехугольная тень колодезной перекладины и свисающей с нее фигуры резко падала на одну из стен, так что казалось, что два человека содрогаются, бьются и задыхаются.
Дети не ожидали этого, я сразу же поняла. Они думали, что он умрет мгновенно, и, какой бы страшной ни была его смерть, она должна была быть быстрой. Их голоса стали сбивчивыми, и затем пение прервалось. Я увидела, что Энтони непроизвольно двинулся вперед, словно в попытке помочь, но кто-то — я думаю, что это была Робин, — толкнул его назад. Кто-то из детей — и опять я подумала, что это Робин, — снова запел, голос его дрожал и звучал несколько резко, но через мгновение все присоединились к нему.
Время перестало существовать, оно остановилось, и мир сжался до фигуры, корчившейся в петле. Мне показалось, что кто-то приближается к внутреннему двору: раздался звук шагов по коридору, быстрых и сердитых, и я обернулась к двери, думая, что же я буду делать, если кто-то из служителей — жена церковного сторожа, например, — сейчас выйдет. Но шаги удалялись в другую часть Мортмэйна.
Повешенный содрогался, рвался в бессильных спазмах, и казалось, прошли века, хотя все длилось не дольше десяти минут. Веревки на руках его развязались, и он тщетно хватался руками за воздух, слабо пытаясь схватить натянувшуюся веревку и зацепиться за поперечину ворота. Его тень барахталась и содрогалась вместе с ним. Кровь показалась изо рта, язык вывалился. Моча потекла по его ногам, обмочив брюки, и забрызгала верх колодца — при обычных обстоятельствах мне было бы неловко от всего этого, и я не смогла бы описать такое, — но это было только частью ужаса, общего кошмара.
Потом все кончилось. Тело обмякло и повисло, как если бы перерезали шнур, и голова упала на грудь.
Нить жизни оборвалась, как волосок… Как будто задули свечу.
Я вся дрожала, как будто только что пробежала несколько миль, а Мэйзи хныкала. Но дети — теперь, когда они сделали, что хотели, теперь, когда их мщение удалось, — они больше не были возмездием правосудия, они стали вновь детьми, испуганными и потерянными. Младшие начали было плакать, и даже Энтони испуганно поглядывал по сторонам. Лишь Робин оставалась неумолимой и равнодушной.
Я перестала дрожать, подошла к ним и почти опустилась на колени на пыльные плитки. («Шарлотта, твоя юбка!» — воскликнет позже мама.) Они обернулись с какой-то настороженностью и благодарностью, и Энтони сказал дрожащим голосом:
— Мы не знаем, что теперь делать. — Он умолк, и я увидела, что он совсем еще мальчишка. Его волосы падали на глаза, он откинул их назад резким кивком головы и посмотрел на меня.
Я спросила:
— Какой глубины колодец? Из него поднимают воду?
Его глаза сверкнули с пониманием и облегчением.
* * *Это оказалось не так просто, как я ожидала. Я думала, что мы сможем освободить механизм ворота и опустить тело в глубины колодца. К железному крюку был прикреплен моток толстой веревки со стальным покрытием, и с одной стороны на деревянной раме была рукоять, какая бывает на катках для глажения белья. Но когда Энтони и другие мальчики попытались повернуть ее, они увидели, что с одной стороны она прикручена, и никто из нас не знал, как освободить ее.
(Как же неправа мать Эдварда, утверждая, что леди не полагается разбираться в технике. Хотя нужно отдать должное старой карге: представить себе ситуацию, хотя бы отдаленно напоминающую эту, она не смогла бы даже в самом страшном сне.)
Я все еще прислушивалась к звукам шагов в Мортмэйне, но сделала над собой усилие и сказала самым обычным голосом:
— Нам остается одно — перерезать веревку. У кого-нибудь есть нож? — Смешной вопрос, конечно.