Она начала спускаться по лестнице. Нигде не было и намека на какое-либо движение, и средний этаж, этаж, который она всегда считала своим, был погружен в немую тьму. Симона остановилась на мгновение, рассматривая тени, но все казалось спокойным и мирным — как всегда. Она прошла последний пролет, который был шире и удобнее, и оказалась на первом этаже. В свете фар проезжающих по улице машин выставочный зал был пустым и спокойным. Симона проверила наружную дверь: она действительно оказалась незапертой, но плотно закрытой. Однако любой бродяга или возможный грабитель тоже закрыл бы ее, чтобы не вызвать подозрений.
Кладовка — «маленький ад» Анжелики — располагалась под лестницей. Она была глубокой и узкой, но там можно было спрятаться. Симона задумалась. Дверь была приоткрыта — ее нижний край отбрасывал черную тень. Грабитель прячется в кладовке для швабр? Боже мой, это смешно! Но вдруг ее пробрал страх — она ясно представила руки, протягивающиеся из глубины кладовки с ее ведрами, тряпками и швабрами, и злые глаза, сверкающие в темноте… Чтобы прогнать этот образ, она быстро подошла к дверце и распахнула ее. Петли протестующе заскрипели, но внутри ничего не было, кроме принадлежностей для уборки. Видишь. Ты все это придумала.
И все же…
Она прошла к задней части дома, к крохотному вестибюлю позади главной галереи, где была кухонька размером со шкаф, маленький туалет и ее собственная темная комната. Везде было тихо и спокойно. Все как всегда, ничего не изменилось. Значит, простое воображение.
И тем не менее…
Она заперла уличную дверь. Миссис Уотнот легко может нажать на кнопку звонка, он зазвонит в офисе наверху, и Симона спустится и впустит ее. Она медленно стала подниматься вверх по лестнице, зажигая свет и разгоняя тени. И вот теплая дружелюбность дома снова обхватила ее со всех сторон. Глупо быть такой нервной. Вот ее собственный этаж со знакомыми фотографиями в рамках. Здание Национального треста и заколоченные уродливые двери брошенных домов. Старая мельница, которую она нашла в Саффолке, и осыпающиеся остатки прекрасной средневековой башенки возле автострады. И Мортмэйн, молчаливо сверкающий из угла. Мортмэйн…
Что-то привлекло внимание Симоны. Мортмэйн. Что-то было не так со снимком Мортмэйна. Стекло разбито? Нет. Но что-то… что-то красное на черном фоне, что-то на темном фасаде…
И вдруг она поняла, и волны страха стали накатываться на нее одна за другой.
На стеклянной раме красными кровавыми буквами было написано: «Дом убийства». И под этим, как подпись, — «Соня».
«Я» в слове «Соня» спустилось вниз, в свете ярко горящих ламп казалось, что буквы написаны кровью: кое-где она растеклась до того, как высохла.
Конечно, это была помада, нет ничего отвратительнее яркой помады, но прошло несколько ужасных минут, прежде чем Симона поняла это. Еще три минуты ушло на то, чтобы сбегать за салфетками и стереть страшные слова. Но и тогда грязные пятна оставались на стекле, и Симоне пришлось вооружиться тряпками и спреями из «маленького ада», чтобы стереть последние следы букв.
Пока она чистила и мыла стекло, стирая угрожающую надпись, в ярко освещенной галерее проснулись старые кошмары, и старое эхо пронеслось в ее мозгу.
Бесполезно, от меня не убежишь, Симона… Даже если я призрак, бесполезно бежать от меня… Потому что я знаю, что ты сделала тогда, Симона… Я знаю, что есть и что было, помнишь, Симона?..
Глава 25
Прибывшие полицейские были исполнительны и вежливы, но все же в их поведении нельзя было не заметить некоторую снисходительность.
Может ли мисс Мэрриот описать бродягу? — спросили они. Ах нет, не может. Жаль. Хорошо, что-нибудь пропало? Ничего? И ущерба ничему не нанесено?
Симона, твердо решив не глядеть в направлении черного Мортмэйна в рамке, сказала: нет, ничего. Она только услышала, как кто-то крадется — да, она совершенно в этом уверена, — и когда она спустилась вниз, то увидела тень кого-то, убегавшего через уличную дверь. В галерее было много ценных экспонатов, и потому она подумала, что об этом стоит сообщить. Она прекрасно понимала, что производит впечатление нервной дамочки, не умеющей держать себя в руках и излишне драматизирующей вполне безобидное событие.