— А ты, молодой человек, благослови меня. И не забудь сказать остальным, что если я не вернусь, то отец Мендоса станет моим преемником.
Молодой священник заплакал.
— Успокойся и пойдем со мной, — сказал Сириций. — Ты должен выслушать мою исповедь.
Брауэрд не обратил внимания на их диалог, так как в это время тщательно инструктировал офицеров, объясняя им план нападения. Несколько раз они возражали, и он отвечал им. Оба предложили несколько дельных вещей, которые он принял и таким образом изменил изначально задуманный ход штурма.
К тому времени отец Игнасио уже вернулся на улицу. С ним был еще один священник, на вид примерно ровесник понтифика. Американец удивился, увидев его, потому что, пока он был в доме, ему больше никто не попадался на глаза.
— Отец Гомес был на молитве, — сказал Игнасио, как будто это объясняло его отсутствие. — Мы с ним поедем в противоположных направлениях, и он попытается перехватить стоящие поблизости войска.
Брауэрд недоумевал, почему войска не появились, если они были так близко.
— Я и сам ничего не понимаю, — ответил ему на это молодой священник. — Но его святейшество желает видеть вас.
Боб вошел в дом как раз вовремя, чтобы увидеть, как понтифик выходит из комнаты рядом с парадной дверью. На шее у него висела на шнурке маленькая пластиковая коробочка.
— Я хочу, чтобы все на площади услышали мой голос, — сказал он и улыбнулся лунянину. — Скажи мне, сын мой, почему ты, советский человек и атеист, рисковал своей жизнью, чтобы спасти своего врага?
— Я не верю в советскую идеологию, — сказал Боб. — А что касается моего так называемого атеизма, то теперь я уже не так в нем уверен. В последнее время я видел несколько странных вещей. Я упомянул сейчас того человека, Мойше Яманучи. Но у меня не было времени сказать вам, что он чувствовал, будто бы что-то, какой-то голос, побуждает его действовать.
— Ах да, тот самый еврей. Бог не допустит, чтобы избранная раса вымерла. Пока еще не время.
— Я уверен, что Мойше не согласится с вашей точкой зрения. Но он согласен с вами, что Бог существует. Однако не обязательно нужно быть христианином, мусульманином или индусом, чтобы любить человечество, чтобы хотеть видеть его счастливым. Я не хотел быть массовым убийцей. Убив людей Марса, я вбил бы еще один гвоздь в гроб человечества. А в него в последнее время было вбито и так слишком много гвоздей. Еще несколько — и человек будет похоронен навсегда.
— Вы не могли бы любить человека, если бы не любили также и Бога, — ответил Сириций. — Вы можете это отрицать, но я уверен, что где-то в глубине своего существа вы все же веруете.
— Возможно, — ответил Брауэрд. — Но давайте продолжим то, что нам предстоит сделать. Вы ведь хотели сначала поговорить с Говардсом и его людьми, верно? Я могу дать вам на это пару минут. То есть если войска не появятся. Когда они это делают, мне приходится уехать.
— Прощайте, сын мой, — сказал папа. — Надеюсь, мы еще увидимся в таком месте, которое понравится нам обоим.
— Сомневаюсь, — сказал Брауэрд. — Но никто никогда не опровергал, что такое место существует.
— Я бы не поверил тому, кто опроверг бы это.
Понтифик благословил Боба и вышел из комнаты. Американец проследил, как он пересекает большую площадь, обходя трупы и один раз остановившись, чтобы осмотреть лежащего человека, очевидно, чтобы проверить, жив ли он. Затем Боб бросил взгляд на два входа на площадь. Оба были по-прежнему пусты.
Прямая и одинокая фигура священника становилась все меньше по мере того, как он приближался к неоготическому фасаду здания напротив. Задняя стена этого особняка была плотно прижата к каменной стене огромной пещеры, и он выступал наружу примерно на двадцать метров. Передняя же его стена возвышалась прямо, как утес, украшенный головами людей, горгулий и животных и разными религиозными и светскими символами. Это был единственный в своем роде дом, который Брауэрд видел здесь, хотя на Земле таких зданий было множество. Перед его главным входом, который находился на одном уровне с площадью, не было никаких ступенек, а сам вход был достаточно широким, чтобы шестеро мужчин могли войти плечом к плечу, и достаточно высоким, чтобы человек, стоящий на плечах другого человека, не мог дотянуться до верха. А еще там были две пластиковые створки ворот с открывающейся решетчатой дверцей.
За воротами стоял человек в белой форме, а позади него собралась толпа мужчин. На таком расстоянии лицо этого человека, стоявшего впереди, нельзя было рассмотреть, но Брауэрд подумал, что это, должно быть, Фелипе Говардс. У него была репутация человека, который не любит, чтобы рядом с ним одновременно находилось больше одного человека.