Боб на некоторое время замолчал. Куирога нервно ерзал на своем стуле.
— И что же теперь? — спросил аргентинец.
Брауэрд пожал плечами:
— Человек логичен только тогда, когда он работает с машинами, с математикой или в лаборатории. Да и то не всегда. В противном случае он ведет себя так, как того требует обычай. О, есть люди, которые этого не делают, и достаточное их число в свое время влияют на общество, чтобы изменить его обычаи, хотя происходит это медленно. Или технологические изменения заставляют их принимать новые обычаи. Но эти изменения не делаются систематически или после долгих размышлений, они просто происходят. Прирожденный консерватор сопротивляется им, прирожденный либерал принимает их. Никто из них не знает точно, почему он сопротивляется или принимает, хотя они приводят рациональные причины своего поведения. А потом они умирают, и тот же процесс продолжается с их сыновьями и сыновьями их сыновей. Так оно и выходит.
— То есть ты уже сдался?
— Нет. Я не могу… даже осознавая правду, не могу… Кроме того, теперь, когда человечество так малочисленно, чувства и идеи одного человека могут обладать огромной силой. Но я не собираюсь пытаться изменить общество в одночасье. Я сделаю все возможное, чтобы распространить то, что считаю хорошими идеями. Если они будут отвергнуты, я не буду убивать или сажать людей за это в тюрьму.
— Но как же Скоун? — спросил Куирога. — Он-то будет убивать. Он убьет тебя, потому что ты ослушался его и упустил свой шанс на победу.
— Скоун — такой же человек, как Чингисхан, Наполеон или Гитлер. Ему нет никакого дела до этого мира. Он хотел бы сохранить старый порядок — разумеется, с самим собой в качестве главного пса. Он реакционер до мозга костей, но все же это великий боец, солдат, который не остановится, пока его враг не будет мертв или пока сам он не погибнет. Так что… Я обдумывал план, как сообщить людям на Луне о том, что произошло — так, чтобы Скоун не смог скрыть эту новость. Я также хочу сообщить им об избытке женщин на Марсе и о предложении вашего народа послать женщин-добровольцев на Луну, чтобы компенсировать их недостаток у нас. Это очень сильный аргумент. И если ты не против, я займусь этим прямо сейчас.
Брауэрд потратил несколько часов на запись: он то стирал неудачные варианты, то делал новые. Наконец, он был удовлетворен, и затем, поскольку незадолго до этого они связались с ретрансляционным спутником, начал передавать свое сообщение на Луну. Снова и снова.
— И чего ты теперь ожидаешь? — поинтересовался Пабло. Пока Боб говорил в микрофон, он слушал его речь спокойно, но с некоторым недоумением.
— Это сообщение будет записано на приемной станции Луны, — ответил американец. — Оператор тоже его услышит. Он, конечно, не поймет ни слова, потому что это язык навахо. Он даже не будет знать, что это за язык. Там поднимется шум, и он позовет Скоуна. А Скоун вызовет Далквиста, потому что именно он, скорее всего, поймет этот экзотический язык. Далквист начнет слушать запись, и первое, что он услышит, будет моя просьба не говорить Скоуну правду. Это одна из слабых сторон моего плана. Если Далквист не встанет на нашу сторону, то нам конец. Но я его знаю, я на него рассчитываю. Если он сделает так, как я попросил, то скажет Скоуну, что я потерял кодовую книгу и использую навахо для связи. Этот язык так же хорош, как и любой код. Я надеюсь, он не скажет Скоуну, что Марс не бомбят и что он требует мира. Он расскажет правду тем, кому может доверять, и Ингрид тоже. По крайней мере, она будет знать, что я возвращаюсь и что она может надеяться. А после этого — ну что ж…
— Очень умно, — сказал марсианин. — Но этот Скоун еще и очень умен, хитер, как волк, и обладает огромной силой. Он может не поверить тому, что говорит ему этот Далквист.