Сэвидж понимал, что ему придется пересечь огромную комнату, прежде чем он сможет добраться до этого солдата. Но зачем ему было нападать на него? Каким бы голодным американец ни был, он не мог ничем выдать своего присутствия здесь. Значит, ему просто придется голодать, мучаясь от вида и запаха всей этой еды!
Один из котелков с супом стоял на подставке над горящими дровами в огромном камине. Занятый готовкой монах, помешивая это варево, с опаской посмотрел на немца. А затем, заметив, что внимание солдата приковано к вину, повар сплюнул в суп! Именно в этом котле варился суп для немцев, решил Сэвидж. Если он и съест здесь что-нибудь, то не из него. А может, он поест и из этой посудины. В конце концов, что такое немного слюны?
Этот плевок также сказал Кларку, что монахи не были на стороне врага. По крайней мере, этот повар точно не был.
Внезапно солдат завалился набок и упал со стула. Его шлем звякнул о каменный пол. Он был пьян, конечно. Монахи подбежали к нему. Вероятно, не потому, что они о нем беспокоились — просто эти люди не хотели, чтобы их обвинили в том, что они игнорируют его проблемы. А может быть, они были полны сострадания ко всему человечеству. Даже к презренному бошу.
Сэвидж не стал терять время даром. Он побежал на кухню, схватил со стола большую миску и ложку и наполнил эту миску поварешкой. Затем он схватил еще и целую буханку хлеба и выбежал обратно в коридор. Во время всей этой вылазки он старался по возможности не спускать глаз с монахов. Солдата с остекленевшими глазами и отвисшим ртом подняли и усадили обратно на стул, и никто даже не взглянул в сторону Кларка.
Пилот прошел по коридору и оказался в пустой комнате. Ел он медленно, хотя ему и хотелось проглотить сразу всю еду целиком. В конце концов он опустошил миску и съел хлеб. Это было похоже на обычную еду, которую он ел раньше. В супе было совсем немного говядины, но тем не менее он почувствовал себя сытым и теперь был готов сразиться со всей германской армией! Именно в тот момент, конечно.
И все же, сказал юноша себе, он не был осторожен. А что, если солдат его видел? Или кто-то из монахов заметил его и решил не скрывать этого? Он позволил голоду сделать себя безрассудным.
«Это просто смешно, — подумал молодой человек. — Мне нужно было рискнуть. Иначе я мог бы слишком ослабеть от недостатка пищи и не смог бы ни сражаться, ни бежать». Однажды отец сказал ему: «Ты унаследовал мою склонность к самоанализу. Назовем это размышлением о себе. Ты должен победить это. Самоанализ и размышления хороши, если тебе больше нечего делать. Но я учу тебя быть одновременно человеком науки и человеком действия. Ни один из них не размышляет о себе слишком много. Или, во всяком случае, ни один из них не должен был бы этого делать».
— Правильно! — пробормотал теперь Сэвидж, словно отвечая отцу.
Хотя его знания и опыт намного превосходили опыт большинства мужчин в возрасте тридцати лет, ему все еще было шестнадцать. Можно было ожидать, что он совершит некоторые ошибки молодости.
Одной из них, как он узнал через десять минут, была кража еды. Должно быть, один остроглазый монах заметил это и пожаловался немцам. Или, возможно, его мельком заметил пьяный солдат. Во всяком случае, солдаты с эльзасскими овчарками ворвались в коридор в тот самый момент, когда Кларк услышал их через толстую деревянную дверь комнаты, в которой он обедал. В этом помещении без окон был только один выход. Прежде чем он успеет выйти из нее и пройти по коридору, он будет по меньшей мере на шесть секунд открыт перед немцами — они смогут стрелять по нему почти в упор.
Он не мог убежать. Во всяком случае, не сейчас.
В следующий миг собаки с лаем и визгом набросились на дверь. И над всем этим бедламом парил голос, требовавший по-немецки, чтобы тот, кто был в комнате, сдался — или он будет убит.
Сэвидж решил, что лучше не пытаться стрелять. Возможно, он сейчас на западном фронте. Но он не в западном фильме.
Летчик медленно открыл дверь и остановился, высоко подняв руки.
После этого события стали развиваться очень быстро. Престо! Его обезоружили, обыскали, а затем повели по коридорам, вверх по лестнице, потом еще по одному коридору и, наконец, по широкой каменной лестнице и по третьему коридору. Ближе к концу этого последнего коридора его втолкнули в мрачную комнату, тускло освещенную лишь из маленького зарешеченного окна. Там была койка, накрытая одеялами, и маленький столик, на котором стояли большая свеча в каменном подсвечнике, кувшин с водой, пустой грязный умывальник, кусок мыла и очень грязное полотенце. Под кроватью обнаружился ночной горшок, а на крючке в стене висели монашеская ряса и пара сандалий.