Перед одной полуоткрытой дверью стоял солдат, отдавший честь капитану. Проходя мимо этой двери, Сэвидж заглянул внутрь. Там сидел стучащий по кодовой клавиатуре радист.
В конце коридора они остановились перед высокой и широкой дубовой дверью, возле которой стояли двое часовых. Капитан приказал открыть дверь. Она качнулась наружу…
Яркий свет, звуки голосов, граммофон, играющий симфонию Моцарта «Юпитер», и запах еды, исходящий от двери.
— Лейтенант Сэвидж! — громко объявил капитан.
Кларк шагнул внутрь, удивленный тем, что увидел. Но не люди застали его врасплох. Скорее, это была белоснежная кружевная скатерть, массивные серебряные подсвечники и канделябры, очень дорогие на вид тарелки и посуда, граненые кварцевые кубки для вина, изобилие бутылок вина и еда.
Особенно еда!
Огромная миска с салатом, тарелки с морковью, сельдереем, луком, маринованными огурцами, яблоками, апельсинами, вишнями и некоторыми другими фруктами и овощами. А также блюда с мясом и дичью: жаркое из говядины, свиные отбивные, баранина и королевская курица по-киевски. Блюда из картофеля — запеченного и протертого. Чаши с густым, сочным, дымящимся соусом. Блюда с маслом и хлебом, булочками и круассанами. Джемы, желе и мед.
И пальмовая сердцевина!
У Кларка потекли слюнки и заурчало в животе. В то же самое время его разум прорычал предупреждение — хотя его голос был слабее, чем голос живота.
Летчик понимал, что его пригласили на обед не только ради удовольствия побыть в его обществе. Соблазнение или обман в той или иной форме — вот чего он ожидал. Но он никогда не думал о пиршестве гурманов как о сирене, суккубе или Елене Троянской. Барон фон Гессель был очень умен, чтобы создать такое искушение. Он знал, что Сэвидж — как и большинство людей в воюющей Европе — уже давно не ел полноценно и что его еда была простой и однообразной. Конечно, он не ожидал, что американец «выплеснет свои кишки» в благодарность за то, что он напичкал их богатой едой. Но ученый мог бы подумать, что пленник будет рад, спокоен и, возможно, даже благодарен хозяину дома.
Барон был либо гением, либо очень жестоким человеком. Или и тем, и другим вместе. Как мог кто-либо, кроме кайзера или фельдмаршала фон Гинденбурга, обладать властью и влиянием, чтобы обеспечить стол таким фантастическим изобилием изысканной еды?
Впрочем, к слову о «Елене Троянской» — была ведь еще Лили Бутова, графиня Идивзад. Она шла, заметно пошатываясь, к банкетному столу, и глядя на ее бедра, Сэвидж вспомнил вращающийся двигатель своего «Ньюпорта». За этим образом последовал образ маятника, а за ним — видение двухтактного двигателя.
Вечернее платье Буговой из алого шелка было длиной до пола. Оно не было полностью обтягивающим, но выглядело так, словно это был красивый красный зрачок над слоем роговицы. Ее узкие бедра плавно переходили в необычайно тонкую талию, которая поддерживала широкую грудную клетку. Над ней сияли груди, белые, как кожа исландского младенца. Голые плечи были прекрасны, хотя и довольно широки. Они, как и большая грудная клетка, были необходимы, чтобы поддерживать более чем полные груди этой женщины. Словно две Венеры, рожденные морскими волнами, они поднимались над низким вырезом ее платья.
Кларку Сэвиджу было шестнадцать лет, и поэтому он был очень восприимчив к женской красоте. Она действовала на него только так, как может действовать на мальчика-под-ростка. Он не сопротивлялся ей и мгновенно реагировал на нее, как железные опилки реагируют на магнит. Так что теперь ему на мгновение показалось, что он слышит бушующие в нем гормоны и рев крови, спешащей к назначенному месту.
Такую реакцию не одобряли американские нравы 1918 года. Кларк стыдился этого, хотя и понимал, что у него нет для этого никаких логических оснований. Его опыт общения с некоторыми примитивными обществами и недавнее пребывание в Париже с французскими летчиками, также находившимися в отпуске, несколько изменили его отношение к жизни. Более того, его пожизненная свобода от религиозности — в отличие от религиозного образования — несколько смягчила тот стыд, который он мог бы испытывать. Тем не менее в этот момент он чувствовал — нелогично, но бесспорно — что все в комнате точно знали, что он ощущает, глядя на графиню. Его щеки горели.
Хозяин — барон фон Гессель — возможно, тоже знал об этом. На самом деле он выглядел несколько удивленным, хотя, возможно, его обычная поза просто казалась веселой от одного лишь присутствия других представителей вида «человек разумный». Необходимо было, чтобы эти низшие существа занимали одну и ту же с ним землю и, возможно, одну и ту же комнату — ведь кто-то должен был выполнять там работу. Так что Гессель вполне мог бы принимать их иногда сводящее с ума и часто раздражающее присутствие с кривой радостью и снисходительностью.