Вагон для заключенных был третьим с конца. Деревянный, с деревянными стенами и ржавыми колесами, он выглядел так, словно многие годы гнил на боковом пути. Только крайняя срочность, вызванная долгой и пожирающей все материальное войной, могла оправдать его возвращение на службу. Это был вагон четвертого класса в самом «лучшем» виде. Его сиденья были деревянными, окна покрывали пыль и сажа, грязный пол был завален мусором, а единственным источником света служила керосиновая лампа, свисавшая с середины потолка. Вся эта грязь свидетельствовала об усталости немцев от войны и о нехватке людей. При обычных обстоятельствах они ревностно соблюдали чистоту.
Сэвиджу велели сесть на переднее сиденье слева. Ожидая отправления поезда, он выглянул в окно. Запачканное стекло давало ему тусклый обзор, но он увидел, что сержант Миксенхаймер все еще стоит возле поезда. Он разговаривал с другим сержантом, который только что прибыл с пятью пленными в сопровождении отряда стрелков.
Один из военнопленных привлек внимание лейтенанта. На нем была офицерская фуражка, но Кларк не мог разглядеть, к какой армии она относилась. Это был высокий мужчина — возможно, шести футов и четырех дюймов ростом. Его плечи угрожали разорвать плащ, а руки были самыми большими из тех, что Сэвидж когда-либо видел. Кадьякский медведь не постыдился бы иметь лапы такого размера.
Лицо у этого человека было длинным и узким. Толстая челюсть изгибалась наружу, образуя круглый подбородок, похожий на боксерскую грушу. Выражение его лица было очень мрачным. Оно напомнило Кларку карикатуры на первых пуритан Новой Англии. Что ж, в его положении ничто не могло заставить его улыбнуться.
Сержант, который привел новую группу военнопленных, о чем-то серьезно разговаривал с Миксенхаймером. Сэвидж плюнул на стекло и протер его перчаткой. Теперь он мог немного читать по губам. Вновь прибывший сержант, похоже, рассказывал Миксенхаймеру, что высокий заключенный дважды пытался сбежать и был настоящим нарушителем спокойствия. По крайней мере, так думал Кларк, глядя на его губы. Из-за темноты трудно было понять его наверняка.
Вскоре в вагон вошла новая группа пленных. Как и первая группа, за исключением Сэвиджа, они устроились в задних рядах. Кроме того, в вагон забрались три солдата, так что всего там теперь было двенадцать пленных и четверо охранников. Но трое заключенных были слишком больны, чтобы делать что-либо, кроме как стонать, охать и время от времени просить воды. Причем безуспешно: они ничего не получили до следующей остановки.
Прошло несколько минут. Вагон наполнился дымом, когда состав тронулся, унося солдат и военнопленных прочь. Тронулся поезд рывком! Миксенхаймер в тот момент все еще стоял на том же месте. Он курил сигарету и разговаривал с другим сержантом, вышедшим из вагона. Сэвидж встал и начал поднимать окно.
— Что ты там делаешь? — подал голос Шукхайдер.
Он поднялся со своего места через проход и щелкнул затвором винтовки.
— Дым. Он меня беспокоит, — ответил летчик. — Просто хочу подышать свежим воздухом. Не беспокойтесь. Прямо за окном войска.
Окно резко поднялось. Сэвидж сунул скованные руки в карманы куртки и что-то оттуда выбросил, а затем наклонился вперед и указал на землю — на то место, где упал этот предмет.
— Миксенхаймер! Трой бумажник! — проревел его голос. — Спасибо, что хоть на минутку мне его отдал!
Несмотря на звон колокольчика и скрип колес по рельсам, юношу услышали. Миксенхаймер вздрогнул… а потом ощупал свой плащ и побежал туда, куда указывал Кларк, энергично шевеля губами — очевидно, ругаясь.
Лейтенант закрыл окно и, улыбаясь, сел.
Шукхайдер наклонился над Сэвиджем и, выдувая ему в лицо дешевый табачный дым, спросил:
— Что там такое с бумажником?
— Миксенхаймер не знал, что он его уронил, — ответил молодой американец. — Он бы узнал об этом слишком поздно, если бы я не сказал ему и не показал, где бумажник теперь.
Капрал закашлялся. Сэвидж отвернулся. Одними из немногих вещей, которые его пугали, были болезни. Хотя, возможно, на самом деле и они его не пугали. Просто ему было очень неприятно находиться под воздействием смертельно опасных бактерий. Это была странная позиция для будущего врача, но дело обстояло именно так.
Молодой человек знал, что победит этот страх. Во всяком случае, эта фобия была легкой. Но охранник мог быть болен туберкулезом, и это привело бы к гибели миллионов людей. Кларк мог бы сражаться с людьми, зверями и штормами, и у него был бы хороший шанс выжить. Но «белой чуме» было все равно, насколько он велик, силен, ловок и умен. Она забирала и слабых, и крепких, без разницы. Проносилась сквозь них, как огонь сквозь бумажный домик.