Они опоздали на смену, потому что Брукс обвинил Мэйфэйра в том, что тот засунул ему под одеяло таракана. В последовавшей за этим ссоре — Обезьян отрицал свою вину — было разбито окно. Старший сержант вызвал к себе Шизштаубе, и тот рассердился, услышав о насекомом, указывавшем на антисанитарные условия, в которых комендант мог бы обвинить его. А еще он был в ярости из-за разбитого окна.
Оказавшись в кабинете адъютанта, парочка друзей разразилась песней: «Мы собираемся повесить кайзера под липой». Генрих кричал, чтобы они перестали петь, иначе он отправит их в одиночные камеры — он и так уже думал об этом из-за их предыдущих нарушений дисциплины. Теодор и Эндрю оборвали эту песню…
.. но через минуту разразились другой: «Мы уберем Терм” из Германии».
Они покинули кабинет, чтобы провести пять дней в лишенных света камерах, ни с кем не общаясь. Одиночные камеры находились в маленьком изолированном домике в северо-восточном углу лагеря. Несмотря на то что обоим друзьям было приказано ни с кем не разговаривать, они выкрикивали друг другу оскорбления через стены. Любой, кто находился в радиусе пятидесяти футов от этой тонкостенной постройки, мог их услышать. Через некоторое время они начали петь дуэтом, хотя и находились в разных концах дома. В их репертуаре было всего две популярные американские песни: «У Александра есть джаз-группа» и «Блюз скотного двора». Они исполняли их с удовольствием, хотя и не очень гармонично, и в результате Шизштаубе добавил им наказание в виде хлеба и воды в качестве единственной диеты.
Кларк Сэвидж, услышав эту историю, с отвращением покачал головой. Эти два клоуна не будут надежны в выполнении плана побега, если они будут продолжать вести себя подобным образом. Молодой человек надеялся, что они поймут это, пока будут сидеть взаперти. И ему стало ясно, что хотя он — всего лишь лейтенант и намного моложе их, ему придется разговаривать с ними, как с голландским дядюшкой. Или попросить полковника Дантрита «вправить им мозги». Это была лучшая идея.
Во время ужина Сэвидж был несколько подавлен. Отец говорил ему, что самое большое препятствие в осуществлении какого-либо плана — это люди, вовлеченные в его осуществление. Один из его многочисленных наставников — персидский суфий Хаджи Абду эль-Йезди, сын Абду, сына Абду — тоже делал акцент на этой трудности. Но Кларк должен был испытать это на собственном опыте, прежде чем полностью осознать.
После скудной вечерней трапезы он поднялся из-за стола с неудовлетворенным брюхом — а следовательно, и всем телом.
Через две минуты после ужина в барак вошел сержант Шизштаубе с двумя охранниками. Он приблизился к Сэвиджу.
— Полковник фон Гессель приглашает тебя на обед в девять часов, — сказал он. — Именно эти слова мне велели тебе передать. Но на самом деле это приказ. На твоем месте я бы не стал отказываться от приглашения. Комендант не любит разочаровываться, и он велел мне сказать тебе об этом. Я буду здесь без четверти девять, чтобы проводить тебя в его апартаменты.
— Ух ты! — изумился стоявший рядом Джонни Литтлджон.
Первой реакцией лейтенанта было удивление. Следующей — прилив радости. Его живот — та часть организма, которая обычно преобладает у большинства людей — забурчал в предвкушении превосходного и обильного запаса пищи, который он наверняка получит. Третьей реакцией Кларка была тревога из-за восклицания Уильяма и из-за подозрительных выражений лиц других окружающих его людей. «С какой стати он, простой лейтенант и вдобавок такой молодой, должен быть гостем за обеденным столом фон Гесселя?» — явно думали его товарищи по несчастью. В их головах крутились мысли об измене. Сэвидж бы и сам удивился, если бы кто-то другой получил такое приглашение.
Он поспешил к адъютанту военнопленных — полковнику Ангусу Дантриту. Шотландец знал о его опыте общения с фон Гесселем.
— Это выставляет меня в дурном свете, сэр, — сказал ему Кларк. — Как вы думаете, мне следует отказаться от приглашения?
— Успокойся, сынок, — улыбаясь, сказал полковник густым ворчливым голосом жителя Пертшира. — Ты можешь выдержать большую еду. Как и все мы — верно?! И если фон Гессель хочет вытянуть из тебя какую-то информацию — а он, конечно, этого хочет, — я в тебя верю. Твой послужной список говорит сам за себя. — На мгновение Ангус нахмурился. — Если то, что ты сказал, правда, конечно.
Но потом под его густыми усами цвета корицы снова расцвела улыбка.
— Я проверю это, если смогу, — продолжил он. — А пока иди и хорошо проведи время. Но будь начеку. Я сообщу нашим, что ты не подозреваешься в предательстве. И что у тебя, кажется, есть сильный характер, необходимый, чтобы противостоять искушениям гуннов. Когда вернешься, дашь мне полный отчет о том, что произошло. У тебя есть мое разрешение отобедать с бароном, а также мое благословение. Не говоря уже о моей зависти. И я имею в виду не только обед. Эта русская графиня… ну, я не против сказать тебе, сынок. Мне пятьдесят пять лет. Но когда я вижу ее — а это случается слишком редко, — у меня на душе становится теплее.