Говоря это, он мысленно скрестил пальцы.
— Я сам решу, что важно, — сказал Дантрит. — Я могу попросить тебя подробнее остановиться на некоторых моментах.
Юноша рассказал ему, что за столом сидели барон с графиней, он сам, разумеется, адъютант русского лагеря майор Шик-фус, главный адъютант Шизштаубе капитан Хакен, чья правая рука была оторвана на русском фронте, и теперь он щеголял изогнутым стальным наконечником, и штатский герр профессор Корнфукен. Все, что Кларку удалось выяснить об этом профессоре — это то, что он был бактериологом из Берлинского университета и что утром он должен был уехать.
— Шизштаубе там не было, — добавил молодой человек. — Он был на дежурстве. Но я думаю, что фон Гессель скорее сел бы за один стол со свиньей, чем с ним. Барон ненавидит своего адъютанта, если некоторые замечания, сделанные им о нем, действительно свидетельствуют о его чувствах.
— Кто же не ненавидит этого отвратительного негодяя? — усмехнулся Дантрит.
Еще на ужине присутствовали русские слуги. Зэд — волосатый и вонючий великан — послал Сэвиджу воздушный поцелуй, но об этом юноша упоминать не стал. Он также ничего не сказал о своей реакции, когда посмотрел на Лили Бугову, графиню Идивзад. У ее чисто-белого платья был самый глубокий вырез, который он когда-либо видел. И Кларк был не единственным мужчиной, чьи глаза то и дело возвращались к этому великолепному декольте.
Графиня напомнила ему обольстительниц из романов Генри Райдера Хаггарда. Две из них горели в его сознании и в других местах — Аэша, богиня, также называемая Той-кому-следует-повиноваться, героиня романа «Она», и Елена Троянская из «Мечты мира», роковая женщина, чье лицо отправляло в путь тысячи кораблей. И вот перед ним сидела Лили, очень похожая на них. А также на древнеегипетское божество любви — Хатхор.
Стол не застонал под тяжестью еды, поскольку был сделан из твердого тикового дерева. Но он нес еще более пышное и слюноотделяющее бремя, чем тот, что был накрыт в захваченном монастыре. Два жареных молочных поросенка, жареная говядина, жареная курица, огромные бататы, фрукты и овощи множества разных сортов… Сэвидж приказал себе воздержаться от набивания желудка мясом. Ему нужны были фрукты, особенно лимоны, чтобы бороться с цингой, угрожавшей ему из-за недостатка цитрусовых в лагерном рационе.
Во время банкета он сунул в карман несколько кусочков шоколада — для Ганса Кордтца. Фон Гессель заметил это — казалось, его голубые глаза ничего не упускают, — но он только улыбнулся одним уголком рта.
Сэвидж бегло пересказал разговоры между ним и бароном о различных философах. Дантрит, услышав имена Канта, Ницше и Шопенгауэра, поднял свои густые седые брови и переспросил: «Кто?» Картины на стене юноша тоже только упомянул. Какое отношение имели имена Дюшана, Арпа, Тцары, Пикассо и Брака — художников, важных для развития дадаизма и кубизма — к донесению разведки? Он также не счел нужным описывать комментарии барона к таким произведениям, как «Обнаженная женщина, спускающаяся по лестнице», «Бритая лошадь, прыгающая со скалы» и другим плоским и разрозненным картинам и фотоколлажам, которых и Ангус, и сам лейтенант не понимали. То, что фон Гессель любил и коллекционировал эти предметы, потому что думал, что они предвещают разрушение человека XIX века и формирование нового человека — механического, дегуманизированного и бездушного человека XX века, — полковника не интересовало.
— Эта война предвещает новую эру. Новый тип человека разумного. Во всяком случае, другой тип западного человека, — сказал тогда барон. — Теперешний человек — раздробленный, опустошенный и лишенный целостности, нищий духом, неспособный противостоять черной пустоте своей собственной смерти и смерти Вселенной, как сказал Ницше, смерти самого Бога. Война разрушила старую плесень. А новая форма еще не завершена.
Все это время он пил бокал за бокалом французское вино, и графиня не слишком отставала от него. Сэвидж почувствовал, что и ему следует выпить немного вина. Главным образом потому, что на этом настаивал барон. За этот вечер, до того, как фон Гессель расплылся в полубессознательном состоянии, Кларк выпил больше алкоголя, чем за всю свою жизнь. Он ненавидел наступившую потерю контроля и в то же время наслаждался ею. Его обучение было направлено на полное овладение глупыми импульсами и на неизменно объективное отношение ко всему.
— Барон расспрашивал тебя о военных делах? — спросил Дантрит. — Или о чем-нибудь таком, чего он не должен знать? О таких вопросах, как боевой дух союзников в тылу, экономическое положение и так далее?