— Не раз.
— А когда он напился, он ничего не рассказывал о положении Центральных держав? Что-нибудь конкретное или общее, что могло бы помочь нам, если бы мы смогли передать эту информацию нашей разведке?
— Ничего. Он только говорил, что Англия — самый большой враг Германии. Что немцы считают себя представителями нового порядка, тогда как Англия представляет старый порядок. Что англичане — это люди девятнадцатого века и не могут уйти достаточно быстро.
— Хм! — сплюнул полковник. — Этот вздор для нас не совсем секрет. Явная гниль! Посмотрим, кто победит!
— Он сказал, что даже если англичане выиграют эту войну, они потеряют следующее поколение.
Сэвидж добавил это замечание, задетый и раздраженный плохо скрываемым презрением Дантрита к колонизаторам и особенно к американцам. Ангус был неплохим парнем, хотя и несколько самодовольным и чопорным. Он старался быть справедливым в своих отношениях с французами, австралийцами и американцами, находившимися под его командованием, и его послужной список говорил о том, что никто не обладал большей, чем у него, храбростью.
Но он был снобом. Архиконсерватором.
— Этот человек говорит так, словно у него во рту сортир! — прорычал раскрасневшийся полковник. — Он что, какой-то большевик? Однако есть кое-что чрезвычайно важное, что я хотел бы знать. Я слышал сообщения — неважно, откуда, — что барон проводит какие-то зверские эксперименты в русском лагере. Объектами его опытов могут быть только крестьяне. Но клянусь Богом, они же люди! По крайней мере, мне так говорили. Что фон Гессель с ними делает?
— Он ничего не говорил об этом, хотя я и пытался направить разговор в нужное русло, — ответил Сэвидж.
На лице Дантрита появилось выражение любопытства и еще чего-то, чего нельзя было так просто понять. Он склонил голову.
— А графиня ничего об этом не говорила?
— Нет.
Лейтенант почувствовал тепло на своем лице.
— Характер фон Гесселя имеет отношение к делу, — сказал он, желая поскорее уйти от темы графини. — Против него можно использовать любые слабости характера. Он ненавидит своего отца. Сказал, что тот был типичным прусским аристократом. Жестоким, могучим охотником на животных, ужасным пьяницей, очень эгоцентричным, эгоистичным и невежественным во всем, что выходило за пределы очень узкого круга его знаний. Только он был еще хуже, чем большинство аристократов. Возможно, барон преувеличивает их недостатки, обобщая их на основе отдельных личностей. При этом фон Гессель любил свою мать, но обижался на нее, потому что она не защищала своих детей от равнодушия мужа и часто от садистского отношения к ним. Она умерла несколько лет назад. Отец фон Гесселя подарил ей несколько венерических заболеваний…
— Грязное животное! — сказал Дантрит. Казалось, он был смущен.
— Он был очень пьян, когда рассказывал мне все это, — добавил лейтенант. — Мне кажется, что фон Гессель старался быть не таким, как его отец. И совершенно очевидно, что он боится быть слишком похожим на отца. В этом человеке есть некое сильное напряжение…
Полковник прервал юношу:
— К чему вся эта психологизация?.. Ты прямо как тот австрийский еврей — как там его зовут?
— Зигмунд Фрейд.
— Извращенец, как я понимаю. Какое отношение все это имеет к нам?
Кларк воздержался от того, чтобы сказать Ангусу, что он вместе со своим собственным отцом посетил несколько лекций Фрейда. Доктор Сэвидж был почти того же мнения о докторе Фрейде, что и полковник, но его сын полагал, что в теориях основателя психоанализа может содержаться некая сущность. Но доказательство этого было «в пудинге». То есть только время должно было показать их действительность или недействительность.
— Я имею дело с фактами. Не с фантазиями, — сказал Дантрит. — По правде говоря, ты не узнал там ничего ценного, не так ли?
«Для вас, может быть, и ничего, — подумал Сэвидж. — Но для себя — много».
Следующие две недели прошли медленно и тоскливо. Фон Гессель и графиня сели на поезд, уехали в неизвестном направлении и не возвращались в течение шести дней. Русские продолжали умирать с ненормальной скоростью, а госпиталь в лагере союзников был заполнен людьми, страдающими дизентерией и пневмонией. Мэйфэйр и Брукс, заметно похудевшие, но не утратившие своей жизнерадостности, вышли из одиночного заключения. Ганс Кордтц был трогательно благодарен Сэвиджу за те несколько кусочков шоколада, которые тот ему дал. Он пообещал продолжать рассказывать лейтенанту обо всем, что слышал или видел в лагере. А сам лейтенант все пытался придумать средства и способы побега.