Несмотря на свое поражение, обезьяноподобный химик был дружелюбен и разговорчив. Он решил, что настало время рассказать Сэвиджу, как Теодор Марли Брукс получил свое прозвище Ветчина. Они познакомились на фронте и стали друзьями, несмотря на разницу в образовании, интеллекте и темпераменте, рассказал Обезьян. И хотя он этого и не говорил, но своим тоном дал понять, что Брукс определенно уступает ему в этом отношении.
— Он сыграл со мной отвратительную, подлую шутку, — сообщил Мэйфэйр. — Тогда я еще плохо знал французский. Итак, перед церемонией, на которой мы должны были быть награждены французским генералом, этот жулик из трущобной жизни научил меня нескольким комплиментам, которые я должен был сказать генералу. И они… Ой! Ха! — это были слова, которые ты не стал бы говорить таксисту, не говоря уже о генерале. Так что… Ха! Ха! Меня посадили в тюрьму на некоторое время, пока я не уладил это несчастное дело. А через неделю кто-то донес генералу, что Брукс украл целый грузовик окороков. В конце концов он доказал свою невиновность. Хотя я не слишком уверен, что он не был виновен. С тех пор он постоянно носит прозвище Ветчина. Но вот что мне не нравится — и что меня действительно задевает, — так это то, что он обвиняет в этом меня! Ты можешь в это поверить? Ха! Ха!!!
Через десять минут вечеринка закончилась: Генрих Шизштаубе начал одну из своих печально известных внезапных инспекций. Его поисковая группа ничего не нашла. Как всегда. Он бесновался, ударяя хлыстом по колоннам и по мебели и потрясая им перед лицами пленников, стоявших по стойке смирно.
Позже — в четыре часа утра — он снова ворвался в барак и перебудил всех пленных. Но кто-то — Сэвидж подозревал, что это Мэйфэйр — оставил над дверью ведро с водой, привязанное к веревке, другой конец которой был прикреплен к дверной ручке. Шизштаубе, который во время своих рейдов всегда шел первым, промок насквозь!
Он заставил всех заплатить за свое унижение, не давая им спать в течение двух часов. Все это время он требовал, чтобы ему сказали, кто был виновником случившегося. Разумеется, никто не собирался выдавать виновного, да к тому же никто, кроме самого этого человека, не знал, кто это сделал. Если только, как думал Сэвидж, Обезьяну не помог Брукс. Лейтенант не мог удержаться от улыбки, как и многие другие. Но он знал, что эти двое когда-нибудь доставят им всем своими шалостями очень большие неприятности. Они были старше его, но он был гораздо более зрелым. Зато им было гораздо веселее, чем ему. В детстве он упустил многое из подобных развлечений, потому что у него было очень мало товарищей по играм. Слишком уж широким был разброс его интересов.
В конце концов Шизштаубе распорядился, чтобы все находившиеся в бараке были переведены на половинный паек до тех пор, пока преступник не будет раскрыт. Полковник Дантрит возмутился этим и отправил фон Гесселю протест. Барон, который, должно быть, с удовольствием узнал о том, как промок его адъютант с помощниками, отменил наказание, объявив приказ об урезании пайка незаконным. Брукс сомневался, что это было незаконно, но Генрих знал, что спорить с начальством не стоит.
Новости о последних событиях на западном фронте заключенные получали от тех, кто приезжал в лагерь на поезде. Однажды охранники, ликуя, рассказали военнопленным, что войска кайзера нанесли сокрушительный удар к югу от Ипра. Они штурмовали Мессинский хребет и взяли Армантьер, после чего на британском фронте образовалась большая брешь. Но через несколько недель стало известно, что у немцев не было достаточно резервов, чтобы полностью контролировать ситуацию. Британия и Франция также страдали от недостатка резервных сил. Но они возлагали большие надежды на то, что американские войска — свежие, невредимые, не уставшие от войны и поддерживаемые промышленным могуществом Штатов — в конце концов принесут победу. Если бы только англичане и французы смогли продержаться достаточно долго, чтобы потом им удалось использовать всю американскую мощь.
Капитан Бенедикт Мердстоун — английский пехотный офицер, которого Сэвидж видел напавшим на охранника после выхода из поезда — был освобожден из одиночной камеры. Дантрит допросил его, а затем отвел ему койку в бараке Кларка.
Это был высокий, светловолосый и голубоглазый парень. Он мог бы быть красивым, если бы не два недостатка. Одним из них был его нос. И другим — его нос. Одна личная беда наваливалась на другую.
Вместо носа у него был чуть ли не целый хобот. Такой длинный нос можно было бы, с большой долей милосердия, считать благородным и впечатляющим. Но его еще и портил шрам. Кончик этого носа отрезало осколком снаряда в первые дни большого мартовского наступления немцев.