Док Сэвидж кивнул. Ганс Кордтц говорил ему то же самое.
Была середина июня. Весна сменилась летом. Горы покрылись зелеными лесами, а в долинах росли посевы. На озере теперь стояли гребные и парусные лодки, хотя туристов на них не было. Рыбаков не интересовали красоты природы. Они старались выловить как можно больше альпийской форели, причем улов предназначался не для импорта, а для местного потребления. Нормирование по всей Германии было еще более жестким, чем прежде. Неурожай картофеля в 1917 году привел к тому, что вместо него появилась репа. Горожанам и военнопленным приходилось сдерживать рвотные позывы, когда они вдыхали запах этого овоща.
Ганс Кордтц сказал Сэвиджу, что церковные колокола в его деревне, да и вообще по всей Германии, были сняты и переплавлены в металл. А в прошлом году рабочие перекопали улицы Берлина, чтобы добраться до медных телефонных кабелей, которые стали использоваться для изготовления пушечных снарядов. В частных домах почти не осталось медных дверных ручек, да и всего, чего угодно, сделанного из меди. Однако немецкие офицеры в лагере все еще хвастались, что Центральные державы победят. Им казалось, что для победы над их врагами требуется одно-единственное высшее усилие. С 27 мая по 6 июня в третьей битве при Эне императорская армия оказалась в 37 милях от Парижа. Но американская 2-я дивизия, сражавшаяся бок о бок с французами у французской крепости Шато, остановила там немцев. Американцы наконец-то начали осознавать свой огромный потенциал не только как источник материальных и продовольственных ресурсов, но и как боевую силу.
Фельдмаршал Людендорф был поражен их успехами. Он вывел войска из Фландрии, чтобы начать массированную атаку на Компьень, но через шесть миль немцы были остановлены. Ганс Кордтц передал эту новость шестерым заключенным.
— Каждый раз, когда я думаю, что война закончится, она встает и начинает все сначала, — сказал он. — Это прекратится, когда мы все умрем от голода или будем вынуждены бросать друг в друга камни.
Хотя ему и не полагалось общаться с военнопленными, он, как и большинство охранников, игнорировал этот приказ. Если, конечно, поблизости не было Шизштаубе. Как и большинство военных уставов, это правило нарушалось, если солдат чувствовал, что ему это сойдет с рук. Как сказал Мэйфэйр, «в штанах ты больше уважаем, чем в замечаниях».
Военнопленные получали посылки из-за границы через Международный Красный Крест и христианскую Ассоциацию молодых людей. Док Сэвидж в своем первом письме попросил доктора Кофферна переправлять ему посылки через нейтральную Данию — это был самый быстрый маршрут. Благодаря этим посылкам большинство военнопленных союзников питались лучше, чем лагерные немцы. Мало того, они также получали половинное жалованье от германских властей по соглашению между правительствами-антагонистами. Теперь у заключенных было больше средств, чтобы купить продукты для столовой и подкупить охранников.
Шизштаубе стал бы искать припасы, которые заключенные могли бы накопить, чтобы взять с собой при попытке к бегству. Но на самом деле он не ожидал их найти, так как спрятать их было бы очень трудно. Однако Док Сэвидж время от времени относил их ночью на утес и помещал в углубление на высоте шестидесяти футов. Несколько раз он брал с собой Мэйфэйра, потому что тот умел лазить по деревьям, как обезьяна, а однажды с ним поднялся туда Длинный Том Робертс. У инженера-электрика был некоторый опыт восхождения во время обучения в корпусе связи.
Шестеро мужчин держали это в секрете от других заключенных. Они должны были доложить о любом плане — или о любой его части — Дантриту, но теперь капитан Мердстоун был членом комитета по организации побега, назначенного полковником.
— Почему ты так уверен, что Жук — немецкий стукач? — спросил Обезьян, и Док решил все рассказать своим товарищам.
— Точно я сказать не могу, — ответил он. — Потому и не обвиняю его перед полковником. Я не хочу ставить Мердстоуна в несправедливое положение, в котором он будет страдать, если он невиновен. Причина, по которой я подозреваю его — лингвистическая. У меня острый слух, если я могу так сказать о самом себе. И у меня была некоторая языковая подготовка, хотя я и не являюсь настоящим экспертом. Но когда я просто внимательно слушаю Мердстоуна, мне кажется, что под его почти идеальным оксфордским акцентом скрывается слабое немецкое произношение. Я подумал, что, возможно, он провел много времени в Германии, и это повлияло на его речь, хотя и слабо. Но он говорит, что никогда не был в этой стране, кроме одного летнего отпуска.