— Если мы докажем, что он фриц, — сказал Обезьян, — что нам с ним делать? Я бы зарезал его и съел на ужин! Таким образом, у нас было бы по горло улик. No corpus delicti or habeas carborundum!
Ветчина Брукс презрительно фыркнул.
— Нам придется импровизировать, — сказал Кларк. — Я не вижу причин убивать его. Он просто выполняет свой патриотический долг. Мы шпионим за ними, а они — за нами. Я бы предпочел держать его здесь, пока не придется от него избавиться. Если мы разоблачим его сейчас, немцы просто пришлют еще одного шпиона. Насколько нам известно, сейчас их здесь может быть двое. Или больше.
Эндрю затянулся сигаретой «Кэмел».
— У меня действительно муравьи в штанах, Док. Мы не можем откладывать это надолго. Говорю вам, к черту эту свистопляску вокруг да около. Давайте скорее вырвемся отсюда!
Теодор выдохнул дым «Лаки Страйка»:
— Это нельзя ускорить, это как те химические тесты, которые ты делаешь в своей лаборатории. Мы все должны делать правильно. Хочешь умереть с голоду в пустыне или быть пойманным патрулем, потому что ты сбежал, подняв шум, как бык в посудной лавке?
— Я не создан для того, чтобы быть военнопленным! — проворчал Мэйфэйр.
— Нет. Ты создан, чтобы быть обезьяной!
— Парни, — сказал Сэвидж, — я сам невыразимо устал от этой тюремной жизни и хочу поскорее уйти. Но нам еще многое предстоит сделать, чтобы подготовиться. И у нас нет никакой уверенности, что мы можем сделать все, что нужно.
Например, теперь у нас есть материалы, необходимые для изготовления сейсмометра Милна. Но мы находимся в том же положении, что и мышь, которая должна была позвонить кошке. Как нам это сделать? Если это и возможно сделать, то только ночью. Тогда у входа в шахту не выставляется ни одного часового. Зачем заключенному идти туда? Там много комнат и туннелей, но поисковикам не потребуется много времени, чтобы найти нас. Что же касается саботажа, то что такого можно разрушить, что нельзя было бы быстро починить? Я не уверен, что стоит так рисковать. У нас есть возможный путь отступления — вверх и вниз по утесу. Но это очень опасно, очень рискованно. Нам действительно нужны веревки, крючья и все такое. Мы не можем получить их легально, их надо украсть у немецкой стороны. И мы даже не знаем, есть ли они в их складском сарае. Там могут быть веревки и молотки. Но крючья, карабины и так далее? Стоит ли рисковать, чтобы узнать, есть ли они там? Даже если нам удастся перелезть через колючую проволоку, ускользнуть от охранников и собак и открыть сарай, мы, вероятно, обнаружим, что рисковали всем напрасно.
— Слишком много всяких «если» и «но», — сказал Обезьян. — Мы становимся слишком похожими на сороконожку, которая начала удивляться, как ей удается работать своими-сотнями ног одновременно. В конце концов, она запуталась, не зная, как скоординировать их действия.
— Может быть, ты и прав, — сказал Док. — Но в любом случае у нас нет достаточно большого количества припасов, чтобы добраться до места назначения. Нам придется подождать.
На самом деле Сэвидж был озабочен гораздо больше, чем сказал своим друзьям. Оставалось загадкой, что именно фон Гессель делал с русскими пленными. Ответ казался очевидным, но был самым общим — подробностей Кларк не знал. А без них он не мог сообщить союзным властям, какая страшная болезнь может быть выпущена на врагов Центральных держав или что за вакцину немцы использовали, чтобы защитить себя. Выяснить это было гораздо важнее, чем сбежать при первой возможности. Это была самая важная информация, которую когда-либо могли получить союзники. Гораздо более необходимая, чем военные данные, которые юноша мог им передать.
Конечно, весьма вероятным было то, что фон Гесселю не удалось усовершенствовать вакцину. Количество трупов, вывезенных из русского госпиталя для военнопленных, казалось, указывало на это. Но с другой стороны, они умирали еще и от обычных лагерных болезней — тифа, дизентерии и множества других. Без правильной информации Сэвидж не мог точно знать, кого убивают эксперименты фон Гесселя, а кого — известные инфекции.
Барон фон Гессель. Он был загадкой, которая создавала новые загадки. Очень сложный и не поддающийся анализу человек. Продвинутый и очень либеральный в этом отношении, он признавал неотъемлемое равенство рас и полов. Он без колебаний соглашался с тем, что подавляющее большинство людей угнетается и эксплуатируется немногими, но у него не было никакого желания менять ситуацию и, казалось, он не испытывал особого сочувствия к несчастным, оказавшимся в ее плену. Барон стремился только к тому, чтобы заполучить для себя всю власть, какую только мог. И авксв черту все остальное человечество!!!