Эндрю мог умереть от потери крови. Однако если бы поезд ушел, его отъезд все равно мог обречь этого человека на смерть. Как и вообще всех военнопленных, оставшихся в лагере живыми. При этом Обезьян обладал огромной жизненной силой и мог вскоре получить помощь.
Это было, пожалуй, самое трудное решение, которое Кларку когда-либо приходилось принимать в своей юной жизни. Но множество жизней, находившихся в опасности, перевешивали одну.
Мэйфэйр одобрил бы его решение. По крайней мере, юноша надеялся, что он это сделает.
Он отложил зажигалку и встал. Пошарил в тумане и быстро нашел винтовку. А потом побежал. И на бегу сразу же наткнулся на рельсы, после чего развернулся, чтобы помчаться по ним.
Фара локомотива не горела. Машинист не хотел предупреждать никого в лагере о том, что он уходит. В любом случае свет был бы полезен только для того, чтобы осветить то место, где стоял поезд. Паровоз стоял «лицом» к лагерю, и чтобы выехать из него, ему нужно было ехать задом наперед, толкая перед собой вагоны.
К последнему вагону, который теперь был первым, были прикреплены фары, так что машинист мог видеть рельсы впереди. Они включились, когда конец поезда проходил за углом утеса.
Хорошо, что этот свет поначалу не был включен, подумал Сэвидж. Иначе охранники на соседней сторожевой башне могли бы увидеть его. Он сомневался, что они разглядели бы нечто большее, чем его движущуюся фигуру, но они могли догадаться, что это был военнопленный. В таком случае сейчас они уже стреляли бы в него.
Даже теперь, когда он вовсю работал ногами, чтобы догнать локомотив, у него мелькнула мимолетная мысль.
Каблуки, которые он сорвал с сапог, были сделаны из смеси резины и взрывчатки, а полотенце, повязанное у него на животе под рубашкой, было пропитано зажигательными веществами, в том числе термитом. Если воспламенить этот порошок из алюминия и оксида железа, он будет выделять огромное количество тепла. Сэвидж планировал привязать каблуки к каждой из двух опор сторожевой башни, обернуть вокруг них полоски полотенца и взорвать опоры. Тогда башня рухнула бы, а находящиеся в ней охранники разлетелись бы вдребезги, как Шалтай-Болтай.
Пыхтение поезда стало громче, а красное свечение — ближе. Док ускорился, надеясь, что не споткнется о шпалы. Он миновал калитку из колючей проволоки, край которой двигался ему навстречу. Должно быть, кто-то откинул ее назад, чтобы закрыть, и теперь юноша едва избежал удара по ней плечом.
А потом позади него раздался крик! И выстрелы. Пуля пролетела достаточно близко, чтобы пронзить его ухо. Это было бы иронично, если бы его подстрелили именно сейчас… Боги любят устраивать такие финалы!
Но боги пощадили его. Пули больше не свистели рядом.
Еще одна неуместная мысль. А может быть, не такая уж и неуместная?
Кларк не верил ни в богов, ни в судьбу. Но во времена острого кризиса и опасности он обычно возвращался к изначальному эмоциональному состоянию человека. К состоянию старого дикаря каменного века, который поклонялся злым и добрым силам, огромным непонятным вещам. Часть его подсознания брала верх, пробуждалась древняя родовая память.
Молодой человек увидел переднюю часть локомотива. Тот был очень смутно очерчен непрямым, но ярким светом, идущим из топки в кабине. Дверца топки была открыта, чтобы угольщик мог заполнить ее целиком. Док вскочил на подножку — как это называется по-немецки? — и повис на торчащем над ней выступе, уцепившись за него одной рукой.
Ему потребовалась минута — может быть, чуть больше, — чтобы перекинуть винтовку через плечо и взобраться на крышу локомотива, а затем, покачиваясь на подгибающихся ногах, попасть на крышу кабины. Жар, идущий от котла через железные пластины и подошвы его сапог, не располагал к медлительности. Он пролежал около десяти секунд на крыше кабины, внимательно прислушиваясь. Его винтовка была снята с плеча и готова к стрельбе, хотя в таком положении ему было бы очень неудобно скатываться с крыши.
Потом лейтенант вынул из кармана револьвер. В нем оставалось еще два патрона, однако там, внизу, вероятно, были не только машинист и кочегар. Кларку казалось, что в кабине были еще солдаты и что именно они стреляли в Обезьяна Мэйфэйра.
Он не слышал никаких голосов — если они вообще были — из-за шума двигателя и колес. За кабиной, угольным тендером впереди нее и крышами двух грузовых вагонов виднелись огни. Сэвидж был уверен, что этот свет идет из окон пассажирского вагона, в котором должны были находиться фон Гессель и его свита. Были ли на крышах вагонов солдаты, он не знал — если и были, их невозможно было разглядеть в темном тумане.