— Две вещи помешали нам утратить свое самосознание, — продолжал Немо. — Во-первых, страх перед казнью, в случае дезертирства. Во-вторых, что, безусловно, самое важное, возможность жить в течение тысячи лет. Большинство людей продало бы за это свои души, если бы у них были таковые. Но стать капеллианином или эриданианином… Это — клей, который скрепляет нас. И у нас действительно есть идеалы. Мы действительно предполагаем, как только враг будет сметен с дороги, направить мир к процветанию, освободить от болезней… — Он снова затянулся, выпустив облако зеленого дыма, ослепительно улыбнулся и закончил: — Этим миром будут управлять те, у кого есть древнее знание. Мы. И наши внуки могут быть среди аристократии, Фикс…
— Да, сэр.
— В любом случае вам теперь сорок лет, и, не станете немного старше, физиологически, в течение приблизительно восьмисот-девятисот лет. Но вы можете быть убиты, Фикс. И наши враги хотят убить вас. Поэтому мы должны убить их первыми. Все так?
— Да, сэр.
— Но лучше взять их живыми, таким образом мы сможем узнать, кто другие, и выловить всех.
— Да, сэр.
— Таким образом, вы сыграете свою роль. И Фогг и Паспарту будут играть свои роли, пока мы не опустим занавес для них. Кстати, что вы думаете об этой женщине? Возможно, она эриданианка? — спросил он Фикса.
Так как слова Немо указывали на его неуверенность по поводу истинной личности Ауды, можно было предположить, что он никогда не видел ее прежде. Раджа, очевидно, держал ее в своем гареме, а Немо немедленно покинул Бунделкунд после смерти раджи.
— Маловероятно, чтобы два эриданианина рисковали жизнями ради существа, не являющегося представителем их вида.
— Я не знаю, сэр, осмелюсь сказать, — ответил Фикс. — Этот Фогг весьма странный. Никакого страха, так я могу сказать, сэр. И он — англичанин, сэр.
— Вы спасли бы ее?
— Да, сэр. Как англичанин, сэр. Как капеллианин, нет, сэр, если у меня не будет приказа сделать это.
— И вы думаете, это проявление человечности со стороны Фогга, Фикс? — с намеком на насмешку спросил Немо.
— А что такое человечность, сэр? — Фикс на мгновение замолчал, затем улыбнулся. — Будучи человеком, сэр, если меня можно им считать, и способный к обоим из действий, которые вы упомянули, я сказал бы, что ни одно не является более человеческим, чем другое. Что касается вопроса сердца, сэра, каково слово для этого… состр?..
— Сострадание, Фикс. Я могу процитировать вам его словарное определение, поскольку я помню каждое слово в словаре и в Энциклопедии Британники 1871 года выпуска.
— Ноя сомневаюсь в том, что даже если вы знаете значение этого слова, — заметил Фикс, — но не понимаете смысл. Слово — тень, но что относительно природы того, чем тень отброшена? Если разум знает, но он не связан с сердцем — смысла нет. А сердце — там обитает единственное знание, которое стоит того, чтобы знать.
То, что Немо говорил о «препарате тысячелетия», как Фикс называл его, тоже имело смысл. Фикс хотел жить тысячу лет.
Отчаянно хотел, чтобы его детей ожидала столь же длинная жизнь. Но существовал шанс, что по крайней мере одному из его детей нельзя будет разрешить сделать это. Если бы руководители решили, что ребенок был слишком эмоционально нестабилен, что он или она могут проболтаться, то этот ребенок не получил бы ни капли крови или эликсира. А маленькая Энни Фикс, его любимая маленькая Энни, демонстрировала признаки истерии.
Незваный гость внезапно встал. Он был очень высок, по крайней мере шесть футов пять дюймов ростом. И теперь Фикс понял, что у Немо странный акцент. Может, этот человек был ирландцем?
— Я буду вне поля зрения, — пояснил Немо. — Но я буду близко. Когда настанет время, вы получите известие от меня. Между тем играйте свою роль. Задержите Фогга как можно дольше, не попадаясь ему особо на глаза. Будем надеяться, что ордер будет ждать вас в Гонконге. Если этого не будет, мы попытаемся помешать Фоггу прибыть в Америку вовремя.
Никаких проявлений дружелюбия. Никакого прощания. Немо вышел резко, хотя закрыл дверь достаточно мягко.
Мистер Фикс протянул:
— Гмм!
Он вытащил носовой платок, чтобы вытереть лицо. Сыщик чувствовал себя так, словно только что побывал в клетки с голодным тигром. И тигр решил не съедать его, в конце концов. В комнате стоял запах опасного хищника. Это был не запах, но это было незримое присутствие опасности, разлитое в воздухе. Так же, как он хвастался британскому консулу, что мог чувствовать запах преступника, именно так он мог почувствовать запах человека-тигра. В этом случае человек вонял и преступником, и тигром. Фикс почувствовал бы жалость к Фоггу и Паспарту, если бы они не были эриданианами. И, несмотря на это, к ним у него не должно быть сострадания! Он был приучен никогда не думать о врагах как о чем-то большем, чем о скопище паразитов, и при том смертельных паразитов.