На верхней террасе прозвучали возгласы, свист и хлопки в ладоши. Также многие шелаба били по большим полым бамбуковым трубкам палками. Когда шум стих, начальник сказал что-то Куриги. Он, в свою очередь, громко заговорил с толпой.
— Великий вождь передумал. Мы подождем некоторое время, прежде чем убьем волосатого зверя-человека. Тот тоже будет выставлен на обозрение. Затем, когда будут съедены куски Большого мяса, будет также съеден моногаренадулу. Наши воины станут очень сильными отведав плоть человека-зверя и Большого бело-розового мяса. — Тогда старик обратился к пленникам. — Не пытайтесь разорвать узы друг друга. В коже есть яд. Он сожжет ваши губы, десны, язык и горло. Ваша слюна сожжет ваши желудки. Вы будете страдать, как будто в кишки вонзился факел. Тогда вы умрете в муках, правда, не скоро. Но если яд только коснется вашей кожи, он не убьет вас. И при этом он не будет жечь сильнее, чем сейчас.
Раздались бурные аплодисменты в сопровождении грохота бамбуковых палок. Тыквы были разнесены, и все, включая маленьких детей, пили из них. Кто-то капал на Тарзана сверху, поэтому он знал, что это было какое-то пиво, причем очень крепкое пиво.
Где эти люди варили пиво и как они делали это на деревьях, Тарзан не знал. Но пива было достаточно. Пива у них, казалось, был бесконечный запас. Очевидно, что эта вечеринка, как и любая вечеринка туземцев, которую видел Тарзан, продлится всю ночь.
Он рассказал Рэхбу, что должно случиться. Или, по крайней мере, он пытался донести до него столько, сколько позволяло ему все еще ограниченное знание языка человека-медведя. Он не мог использовать жесты или знаки, потому что его руки были связаны за спиной. Но Рэхб, казалось, понял. Он громко зарычал на шелаба и что-то сказал. Это все. Что касается Ваганеро, он понял большинство из того, что сказал переводчик. Как ни странно, если он и был потрясен этим, он, похоже, не показывал этого.
Пошел вечерний дождь, заливая троих пленников. Ваганеро и Рэхб дрожали от холода. Тарзан никогда не дрожал.
Однако ливень лишь на некоторое время ослабил огонь вечеринки. Когда дождь прекратился, веселье возобновилось с новой силой. Шелаба разожгли небольшие костры на больших ветвях. Тарзан не видел, на чем горели дрова, но он полагал, что те были сложены в местах настолько обгоревших, что гореть там было больше нечему. Или костры были сложены на кучах грязи.
В середине ночи, когда шум и вопли пьянствующих заглушили шум леса, Тарзан уснул. Со связанными руками, он спал. Это было непросто. Несколько раз он был разбужен необычайно громким шумом вечеринки шелаба. Во второй раз его разбудил Рэхб, прижавшись к спине Тарзана. И спина Ваганеро была напротив Тарзана. Чувствуя тепло, человек-обезьяна снова заснул.
На рассвете он проснулся. Единственными звуками были храп Рэхба и крики дневных животных и птиц. Тарзану удалось подняться на ноги без помощи рук и несмотря на онемение правой руки. Рэхб фыркнул и пробормотал что-то во сне. Ваганеро застонал. Платформа покачнулась.
Пока кровь текла по его конечностям, Тарзан игнорировал боль. Он оглянулся вокруг. Если кто-то из пигмеев проснулся, он не попался на глаза Тарзану. Несомненно, все были глубоко погружены в пьяный ступор.
Прежде, чем начать пьянку, шелаба убедились, что их пленники не смогут сбежать. Как они могли подняться со связанными за спиной запястьями? Понятно, что они могли прыгнуть вниз с платформы. Но шелаба ожидали, что их пленники захотят жить как можно дольше. Такова была природа людей, маленьких или больших.
Тарзан разбудил других пленников, подтолкнув их в ребра большим пальцем ноги. Затем он заговорил медленно и тихо.
ГЛАВА 18
Платформа, на которой томились пленники, имела длину около семи футов и ширину пять футов. Она была подвешена к толстому суку в тридцати пяти футах над платформой. Четыре толстых кожаных веревки были перекинуты через этот сук, и концы каждого были закреплены в отверстиях, просверленных в грубо отесанных досках по углам.