Рэхб, как и Тарзан, прекратил грести. Он что-то прошептал.
Тарзан переспросил:
— Что?
Прежде чем шонг успел ответить, они услышали плеск весла. Теперь пришельцы были так близко, что человек-обезьяна мог видеть носовую фигуру лодки. Это было окрашенное в зеленый цвет дерево, вырезанное в образе змеи-хисты, с концом хвоста во рту. Тарзан знал, что этот образ его древнего врага символизирует вечность или циклическую природу самого времени. Этот образ также использовали викинги, некоторые из которых были его предками, как фигуру змея Мидгарда, гигантской злой змеи, которая опоясывает мир. Различные народы, древние и современные, использовали этот символ во всем мире.
Лодка со змеем замедлила ход. Человек, стоявший на носу, снова протрубил в свой медный рог. Тот был изогнут и расширился на конце, а возле мундштука было привешено золотое кольцо. На пришельце было много браслетов и ожерелий из золота. Его повязка на голове была из тонких золотых чешуек.
Рассказ испанца об изобилии золота в этом районе, казалось, подтверждался.
Нос лодки очень мягко ткнулся в борт лодки Тарзана. Человек-обезьяна ничего не сделал, потому что человек с рогом поднял руку ладонью вверх. Обычно это был знак мира.
Во всяком случае, эти люди не были из того же племени, что и их похитители. Их кожа не блестела прогорклым жиром. Их длинные и вьющиеся волосы были выбриты на макушках и заплетены, образуя змею. Тарзан увидел это, когда несколько из них наклонились вперед и продемонстрировали прическу.
Не только это. Их губы были окрашены в малиновый цвет, глаза были обведены желтым. Тонкие вертикальные черные отметины были нарисованы на веках и шли ниже и выше глаз. Они явно обозначали прорезанные зрачки змей. На груди каждого человека был нарисован змей с хвостом во рту.
Их единственной одеждой были набедренные повязки, сделанные из кожи питона.
Все это было слишком для Тарзана. Он ненавидел змей.
Человек с рогом некоторое время изучал человека-обезьяну и его спутников. Когда он заговорил, он не использовал чужого языка, чего ожидал Тарзан.
Его речь была на языке языковой семьи банту. Хотя он отличался от других языков банту, Тарзан и Ваганеро понимали его. С помощью жестов с незнакомцами можно было общаться без переводчика.
— Мы приплыли за тобой. Но мы едва не опоздали.
ГЛАВА 26
Беван был уверен, что Стоункрафт лежит в коме. Возможно, он принял желаемое за действительное, но он также был уверен, что это станет прелюдией к смерти его работодателя.
Действительно, доктор Спрингер заверил Бевана, что в этом нет никаких сомнений. Босс впал в смертельную кому. Спрингер, обычно осторожный человек, готов был поставить на это свою репутацию. «Поэтому, — решил Беван, — придется действовать быстро». Он должен хранить эту информацию в секрете как можно дольше. Он сможет сделать очень большое состояние до того, когда появятся новости.
Беван сказал доктору:
— Позаботьтесь о нем. Но не говорите никому, кроме меня, каково его состояние. Необходимо, чтобы все молчали об этом какое-то время. Знаете ли… По деловым и юридическим причинам…
Доктор Спрингер пристально посмотрел на Бевана сквозь пенсне в золотой оправе. Затем резко заявил:
— Не имею привычки распространять информацию посторонним лицам, если только мой пациент не попросит меня об этом.
— Уверен в этом. Не хотел вас оскорбить… — тут же успокоил его Беван. — Но жизненно важно, чтобы никто не знал о состоянии Стоункрафта. Во всяком случае, не сейчас.
— Что насчет его жены?
— Я буду тем, кто станет держать ее в курсе, — заверил Беван. — Вы осмотрите мистера Стоункрафта. Я вернусь через несколько минут, чтобы узнать результаты.
Он быстро вышел из комнаты, прошел в свою комнату и взял трубку телефона. Спустя несколько минут, рассказав своему биржевому маклеру Хитчаму, что и сколько продавать и покупать, он заставил Хитчама поклясться, что тот никому не расскажет о личности человека, который совершал все эти покупки и продажи.
Беван знал, конечно, что Хитчам понял: что-то случилось. Брокер Хи также знал, что лучше спросить об этом Бевана. Но Хитчам будет продавать и покупать. Он сделал бы целое состояние с помощью Бевана. Никто не должен ничего замечать. Во всяком случае, пока.