— Брауэрд! — крикнул Скоун, перекрывая грохот выстрелов и взрывов. — Ты что-нибудь видишь? Я не могу даже высунуть голову из-за угла — везде стрельба!
Боб посмотрел на своего товарища, который сидел на корточках с другой стороны стенда. Скоун был развернут спиной к нему, но изогнул шею, чтобы видеть его краем глаза. Даже в такой момент, когда в мыслях Брауэрда не должно было быть ничего, кроме боя, он не мог не сравнить профиль этого военного с высеченным из камня лицом. Высокий выпуклый лоб, толстые надбровные дуги, дантовский нос, тонкие губы и подбородок, выступающий вперед, как гранитный выступ, больше напоминающий естественное образование, которое случайно оказалось похожим на часть лица, чем на что-либо, что сформировалось в человеческой утробе.
Уродливый, массивный, но сильный. В его лице не было ни тени паники или страха, оно было таким же спокойным, как и его голос. Старый гибралтарский лик, подумал Брауэрд, наверное, в сотый раз, причем теперь без малейшей неприязни.
— Я вижу не больше твоего, полковник! — крикнул он.
Скоун, все еще сидя на корточках, повернулся, чтобы одним глазом полностью сфокусировать взгляд на своем коллеге. Этот глаз был светло-голубым, таким бледным, что казался пустым, нечеловеческим.
— Полковник?.. — переспросил Скоун.
— Теперь — да, — отозвался Брауэрд. — Бомба попала в генерала Мэнсфилда, в полковников Омато и Инграсса. Это дает тебе быстрое повышение, сэр.
— Мы оба возвысимся над этим стендом, если топоры бросят бомбу, — возразил его коллега. — Надо выбираться отсюда.
— Но куда именно?
Скоун нахмурился — теперь его лицо напоминало сморщившийся гранит.
— Топоры явно хотят больше, чем убить нескольких советских, — сказал он. — Они, должно быть, планируют получить контроль над костефонами. Я бы точно сделал это на их месте. Если им удастся захватить центр управления, то каждый советский человек на Луне — кроме китайцев — окажется в их власти. Так что…
— Мы побежим в рубку?
— Я не приказываю тебе идти со мной, — уточнил Скоун. — Это почти самоубийство. Но ты меня прикроешь.
— Я пойду с тобой, полковник.
Скоун взглянул на медицинские эмблемы на лацканах Брауэрда — змей, обвивающих спиралью жезлы.
— Нам понадобится твоя профессиональная помощь после того, как мы зачистим топоров, — возразил он. — Так что нет.
— Тебе сейчас нужна моя дилетантская помощь, — парировал его товарищ. — Как видишь, — он указал большим пальцем на почти безголового зулуса, — я умею обращаться с оружием. И если мы не доберемся до управления передатчиками первыми, жизнь не будет стоить того, чтобы жить. Кроме того, я не думаю, что топоры собираются брать пленных.
— Ты прав, — сказал Скоун, по-прежнему продолжая колебаться.
— Ты удивляешься, почему я так быстро соглашаюсь с твоим планом разрушить центр управления? — спросил Брауэрд. — Думаешь, что я русский агент?
— Я не говорил, что собираюсь разрушить передатчики, — заметил Скоун. — И нет. Я знаю, кто ты такой. По крайней мере, мне так кажется. Ты не русский. Ты…
Он не закончил фразу. Как и Боб, он почувствовал, что каменный пол вздрогнул, а потом затрясся. А спустя еще мгновение до них донеслось низкое урчание: прежде, чем их уши уловили его, они почувствовали, как этот звук поднимается из-под пола.
Вместо того чтобы броситься ничком на пол — инстинктивный, но бесполезный маневр, — Скоун вскочил с корточек.
— Сейчас! Сейчас! Остальные слишком испугаются, чтобы двигаться! — крикнул он.
Брауэрд поднялся, хотя ему и хотелось прижаться к полу. Прямо под ними — или, возможно, сбоку, но все равно под лунной поверхностью — в скале пробивал узкий туннель раскаленный добела «язык». За ним, тоже скрытый в скале, прятался вооруженный корабль, «боевая птица» — в шахте, упав в которую он, должно быть, долго опускался на дно, оставаясь незамеченным. Только большое судно могло нести огромные генераторы, необходимые, чтобы привести в движение язык, который мог повредить базу. Язык, или, как его иногда называли, змею. Гибкий пучок «распрямленных» фотонов, конечный вариант развития лазера.
Когда язык достигал конца того или иного туннеля, сжатые фотоны, не встречая больше никакого сопротивления, вырывались на свободу — и вся энергия, заключенная в этих частицах, рассеивалась.