— Я понимаю!
— Мои силы на исходе, — скорбно произнес Тэггерти. — Сатана почти одолел меня, но волю мою ему не удастся сломить. Теперь вы должны продолжить начатое мной дело и вступить в смертельную схватку с темными силами зла. Надеюсь, вы окажетесь более стойким и удачливым, нежели я: так возвестил глас Божий. И очень скоро вы тоже услышите его призыв.
— Знаете, Тэггерти, — сухо промолвил Ник, раздраженно глядя на преподобного, — я тоже несколько раз в своей жизни слышал голос Бога: он предостерег меня, когда в спину мне было направлено дуло пистолета, он помогал мне одолевать в неравной схватке опасных преступников, но он никогда, никогда не советовал мне взрывать дома.
Ник резко развернулся и шагнул к двери. Но, прежде чем уйти, задержался на пороге, обернулся и взглянул на Тэггерти. Тот сидел ссутулившись и с отсутствующим видом смотрел прямо перед собой. Казалось, он забыл обо всем на свете и мысли его витают где-то очень далеко.
— Тэггерти! — негромко позвал Ник. — Когда в следующий раз вы снова услышите голос, советующий вам взорвать чужой дом, выясните сначала, кому он принадлежит: Богу или сатане.
«Как всегда, оставили съемки финальной, самой сложной сцены на последние дни», — думала Элизабет, придирчиво рассматривая свое отражение в зеркале.
Она была почти готова к съемке: в длинном элегантном темном платье, волосы красиво уложены, на лице макияж — можно отправляться на съемочную площадку, где ее уже все ждут. Но Элизабет так нервничала, что решила еще минуту побыть в гримерной, чтобы собраться с мыслями и успокоиться. Руки ее дрожали, от волнения на лбу выступили капельки пота.
«Что же будет с лицом, когда на меня направят осветительные приборы? — покачав головой, подумала она. — Нет, надо успокоиться. В конце концов, это всего лишь съемка».
Элизабет вышла из комнаты и решительным шагом направилась на съемочную площадку. Когда она появилась, все голоса разом смолкли и на нее устремилось множество взглядов. Элизабет бодро поздоровалась с присутствующими, поднялась на небольшую сцену, подошла к двум креслам, стоящим друг против друга, и села в то, что было предназначено ей. В другом кресле должен сидеть журналист, который по сценарию будет брать у нее интервью.
Двое рабочих внесли на сцену большое овальное зеркало — символ программы — и установили его за спиной Элизабет.
«Почему они поставили его у меня за спиной? — подумала она. — Неудобное местоположение». Но делать замечания и возражать не стала. Так решили режиссер и Бад, и спорить с ними Элизабет было неловко.
— Господи, какое тяжелое зеркало, — недовольно пробурчал один рабочий. — Похоже, оно весит целую тонну. Раньше, по-моему, оно было намного легче.
— Да мы его еле с места сдвинули! — поддержал его второй. — Уж и не знаю, как донесли.
— А может, это не зеркало стало тяжелей, а вы растеряли свою силу? — улыбнувшись и дружески похлопав на спине одного рабочего, шутливо спросил Бад.
Элизабет тоже улыбнулась. Она не хотела, чтобы члены съемочной группы видели, как напряжены ее нервы и как она волнуется. Она должна оставаться спокойной, шутить, улыбаться — словом, вести себя как обычно. Хотя, конечно, нервозность ее оправданна: ведь не каждый день, пусть даже на сцене, ты «погибаешь» от руки безумного серийного убийцы! Но это всего лишь съемки, а через сорок восемь часов… эпизод, придуманный Элизабет, может воплотиться в реальность! Но она тотчас заставила себя отвлечься от тревожных мыслей, и появление режиссера помогло ей успокоиться.
Франциск поздоровался со всеми, а потом ободряюще взглянул на Элизабет и оживленно спросил:
— Ну что? Все готовы? Начинаем съемки. Остался последний эпизод, и мы должны сделать его на отлично. А потом будем отдыхать и веселиться.
Члены съемочной группы закивали, послышалось несколько реплик, но Элизабет с грустью отметила, что через несколько мгновений воцарилась мертвая тишина. Это раньше во время съемок постоянно звучали шутки и смех; теперь, когда предстояло снимать финальную сцену интервью, где по замыслу на сцене должен был внезапно возникнуть темный мужской силуэт, лица которого никто бы не сумел разглядеть, направить пистолет на ведущую и выстрелить в нее, никто не веселился. Лица были напряжены и взволнованны, актеры и персонал переговаривались шепотом. И даже Франциску, надеявшемуся поднять настроение людей, это не удалось.
«Все будет хорошо, — внушала себе Элизабет. — Это всего лишь съемка. В нужный момент по сигналу режиссера ты упадешь с кресла на пол, на твоей груди растечется темное пятно, взгляд твой станет пустым и безжизненным… Съемка закончится, ты поднимешься с пола и — хочется верить — ощутишь, как поселившийся в твоей душе страх исчезнет навсегда. И никакой серийный убийца больше не сможет терроризировать тебя и других людей. Все будет хорошо…»