— Я полностью согласен с адвокатом, — ответил тот.
Джим Мерфи, ирландец, высокий, крепкий, с румяным лицом, живым нравом и хорошим чувством юмора, не вызывал у Броди раздражения, как адвокат Ферраро. Более того, Джим даже нравился ему, хотя Броди почему-то с предубеждением относился к ирландцам. Джим Мерфи всегда производил хорошее впечатление на клиентов и рекламодателей, был в курсе всех новостей, даже отдаленно связанных с делами телекомпании, имел массу нужных связей и умело пользовался ими.
— Я просмотрел множество материалов и сделал неутешительный для нас вывод, — продолжил Джим Мерфи. — Общественное мнение не на нашей стороне. Все нас осуждают, возмущаются тем, что мы продолжаем показ шоу «Темное зеркало», обвиняют в безнравственности и пропаганде насилия.
— Надо же, какие моралисты, — брезгливо поморщился Броди и, взяв со стола листы бумаги, вручил их Джиму Мерфи. — Они, говоришь, осуждают нас и клеймят позором? А вот рейтинг нашего шоу свидетельствует об обратном! Рейтинг нашей программы побил все мыслимые рекорды! И все эти лицемеры и моралисты, которые возмущаются пропагандируемым в «Темном зеркале» насилием, с нетерпением ждут наступления вечера пятницы, чтобы усесться перед экраном телевизора и смотреть шоу! Наше шоу смотрит вся страна, между прочим!
Броди повернул голову в сторону своего бухгалтера Тома Рассела, который в течение всей беседы не проронил ни слова, и спросил:
— Том, ты принес с собой документы, которые я велел тебе подготовить?
Том Рассел молча кивнул, вынул из папки документы и протянул хозяину. Одного быстрого пристального взгляда на них Броди хватило для того, чтобы мысленно сделать неутешительный вывод: дело влетит ему в кругленькую сумму, способную пошатнуть финансовое положение его телевизионной империи. Да… расходы предстоят огромные, черт бы их побрал: и этого алчного адвоката, и дотошного бухгалтера Рассела, и родственников жертв маньяка!
— Ладно, все свободны, — сквозь зубы процедил он, окидывая раздраженным взглядом своих помощников. — Я поработаю с вашими бумагами, обдумаю все варианты и позднее снова приглашу вас для беседы. Только имейте в виду: в связи со сложившейся ситуацией теперь придется экономить на всем. Ясно?
Трое мужчин молча кивнули, поднялись с кресел и направились к двери. Джим Мерфи задержался на пороге, несколько мгновений стоял, переминаясь с ноги на ногу, а потом, избегая встречаться взглядом с хозяином, с сомнением в голосе произнес:
— Может, все-таки лучше не будоражить общественное мнение, ведь судебное разбирательство не за горами?
— Я знаю, что мне делать! — резко бросил Броди, закуривая сигарету. — И всегда просчитываю все варианты. А что касается общественного мнения… то за формирование его в нужном нам направлении отвечаешь ты, Джим. Вот и старайся, работай, выправляй наш имидж. Я даже готов увеличить расходы на содержание твоего департамента… — Он задумался и уточнил: — Ну, скажем, процентов на двадцать пять. А ты со своими парнями сделай все возможное, чтобы переломить это чертово общественное мнение в нашу пользу.
В канун Рождества Элизабет находилась в своей рабочем кабинете, часто подходила к окну и смотрела вниз. Там, внизу, бурлила жизнь: на Пятой авеню, переливающейся серебристыми искрами от выпавшего снега, торопливо шагали многочисленные прохожие, заходя в магазины и делая последние предпраздничные покупки; неслась бесконечная вереница машин. Глядя на людей с яркими, нарядными свертками и пакетами в руках, Элизабет с улыбкой думала о том, что она тоже успела подготовиться к Рождеству и даже купила большой пакет игрушек для благотворительной организации «Игрушки детям».
Каждый раз в канун Рождества Элизабет, как и многие люди, вспоминала прожитый год и задавала себе вопрос: «Удачно ли я провела этот год, довольна ли своей жизнью и что хотела бы в ней изменить?»
В принципе своей жизнью она была довольна. Особенно удачно все начало складываться после того, как Элизабет стала писать сценарии для шоу «Темное зеркало». Удачно, если бы… Мысль о том, что написанными ею сценариями воспользовался какой-то маньяк и воплотил их в реальную жизнь, угнетала Элизабет, не давала покоя, вызывая постоянное чувство вины и личной причастности к произошедшим трагедиям. Кроме того, Элизабет огорчали неустроенная личная жизнь и одиночество, и когда она видела в окне идущие по улице супружеские пары с детьми, ее сердце сжималось от тоски. Сегодня вечером они всей семьей сядут за праздничный стол, будут веселиться и встречать наступающее Рождество, а она…