На его лице – сомнения, которые она спешит развеять:
- В твоих интересах сказать правду, Румпель.
- Да – сомнения мгновенно сменяются почти вселенскими страданиями, когда он снова смотрит ей в глаза. Он берет ее за руку, пытаясь сказать еще что-то, но Круэлла лишь качает головой: не стоит. Она поняла все, что хотела, узнала все, что ей было нужно знать от него на этот раз.
Ей снова снятся кошмары? Она пока не уверена. Один дурной сон ничего не значит. Хотя от того, что он приснился вообще, хорошего мало.
Голд сконфужен, тяжело дышит, повесил голову. О нет. Она задала этот вопрос вовсе не для того, чтобы посеять грусть. Хватит между ними грусти! Потому, улыбнувшись, Круэлла вновь скользит ладонью в его ладонь, выбросив обертку от мороженного в мусорный бак, мимо которого они сейчас проходили. Коротко поцеловав его в лоб, она показывает, что разговор закончен.
К счастью, Румпель в этот раз не стал с нею спорить. И это не может не радовать.
Она очнулась. Обнаружив себя взятой в охапку его объятий, подавлено стонет. Голова снова раскалывается так, будто ее били молотком. Гул отдается в виски. Она трет лоб, напрасно пытаясь прийти в себя. Ей не просто холодно, ее бьет озноб. Судорожно вздохнув, она принимает протянутую Голдом таблетку, проглатывая ее. Попытка запить лекарство водой провалена: вода истошным кашлем и рвотой выходит из ее желудка прямо на постель, вместе с лекарствами. Ее бьет озноб.
Она все еще дрожит, когда до нее, наконец, возвращается способность понимать хоть немного, что происходит. Это был только сон. Она видела дурной сон, в котором они с матерью поменялись местами. Мадлен убила ее в этом сне, и любовалась ее трупом. Ей хотелось сказать, что это неправда, невозможно, что так не может быть, и она жива. Но язык просто к нёбу прилип. А дальше – забвение, словно черная пропасть, захватило ее сознание и очнулась она уже на руках у любовника, протягивающего ей воду и успокоительное.
Она все еще дрожит, когда, покрепче взяв ее в плен своих объятий, Голд снова опускается на постель. От мягких прикосновений к ее коже и теплых поглаживаний спины она вздрагивает. Она не узнает собственного голоса, когда не просит, нет – приказывает ему:
- Завтра мы возвращаемся в Сторибрук, дорогой.
Он ничего не отвечает, совсем никак не реагирует, кроме как бросив на нее короткий, ничего не значащий взгляд. Тем не менее, в нем Круэлла читает сомнения.
- Не говори мне, что ты об этом не думал.
Он качает головой, будто не верит, что она могла произнести эти слова. Конечно же, он думал и знает, что ей об этом известно. Он не может оставить магию, не может отказаться от нее. Там его дом. Впрочем, с уст его слетает совсем другой вопрос:
- Почему?
И, почти ни секунды не думая, Круэлла отвечает единственно возможное, единственное, что считает правильным:
- Там наш дом, Румпель. Мы едем домой.
========== Глава 62. Привет из прошлого ==========
Он знал ее секрет, самую большую ее тайну. Круэлла Де Виль тоже может быть беззащитной. В это сложно было поверить, об этом невозможно было даже подумать, никто бы не посмел предположить такого о ней, но это был факт. Она тоже бывала беззащитной.
Ее слабость Румпельштильцхен знал всегда. Не в любви к выпивке, не в кинофобии заключался ее страх. Она люто, истерически, дико боялась матери. Даже спустя много лет после убийства, даже мертвой. Она боялась Мадлен и это – пожалуй, единственное, что могло бы выбить опасную психопатку из колеи. Оказалось, что в этом же была и ее беззащитность. Когда финальная стадия их бурного романа, включающая постель, только началась, они изматывали друг друга так, что сон для Круэллы и привычная дрема-оцепенение для Темного были самым желанным подарком. Она отключалась на его груди или на соседней половине кровати, свернувшись щетинистым клубком, а он впадал в свое странное состояние, которое по неопытности многие могли бы принять за кому. Потому кошмары не врывались в ее сны. Теперь же, когда страсть, хоть и была столь же полноводна и безумна, как раньше, все же давала им шанс на отдых, прошлое врывалось в их ночи безумным вихрем. Мать снилась ей постоянно. Румпель терпел, давал таблетки, гладил, целовал, рассказывал сказки, в которых главный герой в конце всегда убивал родителя, а то и обоих. Круэлла, конечно же, знала, что это – ложь, выдумка, но ей нравилось это слушать. Он приносил ей час с успокаивающими травами, пел песни и читал книги, часто – столь любимого ею Фитцджеральда. Теперь он должен был благодарить Круэллу, что ему было, чем занять себя во время ночной бессонницы. Он надеялся, что что-нибудь из этого обязательно поможет, но прошло уже почти три недели с тех пор, как они вернулись в Сторибрук, три недели с момента ее нью-йоркского кошмара, а ничего не менялось. Стало, напротив, только хуже, значительно хуже. Конечно, каждое утро Круэлла была полна присущей ей бравады, но получалось это все хуже и хуже. Она стала бледной копией себя. И без того острые скулы теперь стали напоминать заточенные ножи, нещадную головную боль она уже почти не могла скрывать, каждое утро заливаясь кофе, как целебным снадобьем, к тому же, ее раздражение, особенно с утра, достигло почти катастрофических масштабов. Дома была перебита дорогая посуда, утром они почти не разговаривали, завтракала она плохо, пила еще больше обычного. Ложась спать, никогда не жаловалась, но Голд знал, читал по глазам, что она смертельно боится новых кошмаров, которые все приходили и приходили, терзая ее мозг. Недавно у нее начали дрожать руки, да так, что не скрывали ни перчатки, ни более сильная хватка. Удержать чашку над столом и то было теперь крайне проблематично и стоило ей больших усилий.
Голд за все годы знакомства видел Круэллу разной, но не думал и не мог подумать, что однажды увидит и такой. Она была беззащитна, беспомощна, ее уставшие глаза и затуманенный взгляд кричали о том, что она мечтает об избавлении от своих мук. Если бы она могла это видеть, заметила бы, что у Румпеля губы опухли уже, потому что он очень часто их кусал.
Темный, великий и опасный маг, абсолютный хозяин ночи, едва ли не впервые не знал, что ему делать, как лучше поступить. Кажется, он уже достал Уейла своими посещениями (Круэлла идти к врачу отказывалась наотрез, а во время последней его попытки уговорить ее, швырнула в любовника нож), но не магического решения этой проблемы не было. Магический способ поскорее разделаться со всей этой дрянью, омрачавшей их с Круэллой счастье, он знал, но был уверен, что Круэлла раздавит его за такой поворот. Он мог бы решить все сам, если бы не две вещи, перечеркивающие возможность одностороннего решения проблемы – он слишком боялся, что это окончательно сломит ее психику, а еще реализовать задуманное было слишком рискованно. Ему всегда было плевать на свою жизнь, но он не мог позволить себе впутаться в опасную игру теперь, когда от него зависело благополучие Круэллы.
Такие мрачные думы преследовали его по дороге в лавку. Он шагал по первому снегу, его ботинки скрипели, впрочем, еще сильнее сейчас скрипел его мозг в попытке найти другое решение ситуации, нежели то, что было известно ему. У лавки он заметил Спасительницу и это заставило его даже замедлить шаг. Не то, чтобы он уж очень сильно удивился, нет. Его даже не смутило раннее время, когда она сторожит его вотчину. Когда он вышел из дому, поцеловав наконец забывшуюся в тяжелом сне Круэллу в висок, стрелка часов едва приблизилась к четырем утра. Сейчас больше половины пятого никак быть не могло. Посмотрев на часы, он удостоверился в этом.