- Я жива? – недоверчиво спрашивает она, близоруко щурясь.
- В какой-то мере.
- Как это? Так я жива, или мертва?
- Я, скажем так, оживил вас на время. С наступлением новолуния вы снова отправитесь туда, откуда пришли, Мадлен.
Она явно не понимает, впрочем, вероятно, приняла решение разобраться со всем позже. Потому просто бросает ему в лицо, не подходя ни на шаг ближе, застыв, как статуя:
- Кто вы?
- Меня зовут мистер Голд, Мадлен.
- И как вы это сделали? Оживили меня?
И снова он угадывает в этом Круэллу. Тысяча вопросов, как пули, вылетают из ее уст, когда ей что-то непонятно. И тот же своевольный, высокомерный взгляд, гордо заявляющий, что уж она точно все знает сама, это все вокруг – чертовы идиоты.
Усмехнувшись, Румпель уклончиво отвечает, надеясь, что она больше не станет задавать ему лишних вопросов:
- Я неплохо владею Темной магией, Мадлен. Лучше вам на себе это не проверять.
Она фыркнула, бросив на него презрительный взгляд. Голда и это не удивило – Круэлла всегда была довольно равнодушна к магии, хотя и выросла в волшебном месте, да и сама была одарена уникальным подарком. Сходства с Де Виль-старшей становилось больше с каждой секундой. Голд начинал понимать порой сквозящую ненависть во взгляде Круэллы к самой себе.
- Что вам нужно от меня?
- Дело важное, нам лучше не обсуждать это здесь.
- Конечно же – холодно улыбается собеседница. – Не будь это дело столь важным, вы бы вряд ли помогли мне пусть и на время, но восстать из мертвых.
Голд справедливо расценил это как ее согласие. Щелкнув пальцем, он переносит их в свою вотчину – антикварную лавку. От его проникновенного взгляда не укрылось то, что она с особым интересом рассматривает вещи, напоминающие ей эпоху ее молодости. Улыбнувшись, Румпель берет стул, показывая ей, чтобы присаживалась, и сам садится напротив.
- Итак, - властным, не допускающим возражения тоном, произносит она, - говорите.
Манера этой женщины держаться не может не нравится. В ней есть нечто величественное, отрицать это невозможно. Вместе с тем, есть и много деспотичного, особенно в ледяном взгляде. Румпелю теперь открылось новое понимание – природа ненависти Круэллы к тому беспощадному деспотизму и черствости, что исходила от Мадлен.
Он наливает вина, взглядом приглашая ее. Она соглашается и вскоре так же получает бокал. Цвет ее губной помады такой же кровавый, как и вино. Спокойно, Румпельштильцхен начинает объяснять, зачем она так сильно ему понадобилась.
- Итак, леди Де Виль. Я живу с вашей дочерью. И вы здесь ради нее. Надеюсь, вы не откажете мне в маленькой услуге.
Мадлен долго смотрит на него, затаив дыхание. Холодный взгляд ее глаз становится и вовсе обледеняющим, впрочем, отчаянье в голосе, выдает истинные чувства.
- Круэлла. Что с ней?
Что с Круэллой? Хороший вопрос, на который он и сам бы хотел знать ответ. Отчаявшаяся, хоть и не признает этого. Несчастная, хоть всячески это отрицает. Барахтающаяся в море ненависти за свою Тьму, и упорно борющаяся за право быть собой со всем миром. Одинокая, потому что выбрала Тьму. Она думала, что будет весело, но иногда (он точно знает) ей хочется орать, вопить от боли.
Пригубив вина, Румпель спокойно отвечает:
- Мы с вами оба знаем, Мадлен, что она больна. Очень тяжело больна. Излечить ее уже нельзя, но можно облегчить ее боль. Вы здесь, потому что я хочу, чтобы вы сказали, что всегда ее любили. Чтобы она слышала это. Вы здесь, потому что считаю, что вам нужно поговорить.
- Она… не заслужила слов любви – поджав губы, отрезает властная дама, тем не менее, вцепившись пальцами в бокал вина. – Вы бы простили, если бы сначала она отобрала у вас все дорогое, а потом убила бы вас?
- Самое дорогое… - вздыхает Голд, ставя бокал на стол. – Вы допустили большую ошибку. Разве мужья были для вас дороже, чем Круэлла? Разве мужчина может быть дороже дочери?
Де Виль старшая отворачивается. Они молчат минуту, другую, десять, двадцать. Полчаса молчания, спокойного потягивания вина с его стороны и напряженного покусывания губ – с ее. Наконец, теребя ткань платья, все еще не смотря на него, она начинает снова:
- Она с рождения была девочкой трудной. Я не знала, что с ней делать. Мы с ее отцом допустили самую страшную ошибку: думали, она перерастет. Все надеялись на это. Я закрывала глаза на то, что она с легкостью ломала шеи птенцам и делала вид, что не понимаю, будто щенки подохли от крысиного яда, подброшенного им в еду. Мой муж игнорировал ее взгляд, когда испытывал неудачно лекарства на крысах и они умирали, корчась в предсмертных судорогах. В попытках ее перевоспитать я перепробовала все. Потом я решила ее контролировать. Заперев ее, я, с одной стороны, пыталась защитить мир от Круэллы, с другой – Круэллу от мира. Ведь в нем каждый шаг – это соблазн для нее.
Впервые за все это время, Мадлен посмотрела на Темного, и даже черствое сердце Голда не выдержав, кольнуло от этого взгляда, в котором было так много невысказанной боли.
Мадлен трагично заломила руки. Она, как и подобало, держалась величественно, не сдавалась, но он видел – она сломлена. Извечная боль преследовала и мать, и дочь: почему они не были любимы друг другом?
Из ее груди вырвался полный отчаяния вздох.
- Что скрывать, выходя замуж еще дважды, я знала, понимала, что Круэлла у меня все отнимет. Она не умеет отдавать, совсем не может этого. Надежды на то, что она переборет это, остановится, не было совсем никакой. И да, внутри я думала: пусть лучше убьет отчимов, чтобы я не смогла сдать ее полиции, чем кого-нибудь постороннего… Я боялась выпускать ее из дому. Мне все время казалось: если я ее выпущу – она кого-нибудь на тот свет отправит. Я не могла этого себе позволить. Я боялась, что ее у меня отнимут, я знала, что этот мир сломает ее окончательно. Найдя ее единственную слабость, я пыталась ее контролировать. Уже даже не исправить. Потому что знала, что это бесполезно.
Она прерывисто вздыхает, выпуская из груди гортанный стон, качая головой с бесконечной горечью:
- Она была такой прекрасной. И такой ядовитой. Она – как цветок-убийца. Я не понимала, чем заслужила такую дочь, и не знала, как мне подступиться к ней. Каждый день, смотря на нее, я хотела показать ей мою любовь. Но ведь она никогда не понимала, что это такое. Никогда.
Наконец, Мадлен смотрит на Голда, будто вспомнив только что, что она не одна здесь.
- Я бы могла предупредить вас, как того глупого хроникера, влюбившегося в нее по уши однажды, чтобы вы немедленно бежали от нее как можно дальше. Но, вижу, что вы ее любите. А значит, вы намного ее хуже.
Она не плачет, но в глазах ее видны слезы. Румпель не смотрит на нее, только изучает бокал вина, будто видит его впервые в жизни. Посчитав своим долгом рассказать запутавшейся матери о том, что происходило уже после ее смерти, он коротко излагает:
- Она не убила Айзека, как вы опасались. Потому что он лишил ее возможности убивать. Но она украла его душу. Когда я виделся с ним, это был самодовольный болван, по-прежнему влюбленный в Круэллу, как глупый щенок. Он сказал мне: «Я благодарен ей. Она была по-своему добра ко мне. Сделала меня тем, кто я есть».
Он прикусил губу.
- Вы должны помочь ей, Мадлен. Скажите ей то же, что мне сейчас. Она должна отпустить вас от себя. Круэлла – действительно великая злодейка, в ней столько Тьмы, что можно утонуть. Но она, увы, теряет себя. И я не могу спокойно смотреть на это. Помогите ей двигаться дальше, если вам так важно помочь ей по-настоящему. И вы больше никогда друг друга не побеспокоите.