Она его ненавидит. Даже жгучая любовь, какую испытывает долгие годы, не мешает этой ненависти рассветать, подниматься в груди, в душе и сердце. Она его до смерти, люто, до колик в животе ненавидит.
Первым порывом было орать, колотить его в грудь, исцарапать ему лицо, разорвать на части, искусать, испепелить взглядом, превратить в кучу пепла, когда увидела стоящую на пороге их дома мать. Саму Мадлен же просто хотелось проклинать – неустанно, снова и снова повторяя проклятья, как мантру. Руки дрожали, она даже не пыталась скрыть этого, когда держала нож, намазывая сэндвич ореховой пастой.
Первым желанием было протаранить эти два тела – живое и мертвое, воскресшее на несколько часов, чтобы прийти к ней за прощением, за искуплением, все до единого патрона растратить на них, а потом любоваться результатами своей работы, не выносить трупы, пока они не начнут гнить и пока смрадный запах не станет слышан в мэрии Сторибрука.
Но Круэлла не была бы собой, доверяй она первым порывам. О нет, дорогая, ЛЮБИМАЯ мамочка если и научила ее по-настоящему чему-то хорошему, так это ждать. Затаившись, выжидать своего часа, самого удобного момента для того, чтобы нанести удар. Чердак, где она томилась долгие годы, был лучшей тренировкой ее способности терпеть и в конце концов, она стала у Де Виль-младшей сродни таланту.
Видимо, ни Голд, ни драгоценная Мадлен так этого и не поняли, раз одна еще не изъявила желания удалиться, а второй не решил сопроводить ее туда, откуда привел.
… Обжигающе-холодная сталь глаз испепеляет обоих, двоих одиноких безумцев, пригревшихся на этой кухне. Глупцы. Ее безумие затмит любого, но, кажется, придется и это объяснять на практике, снова и снова. Глупые, глупые люди.
Она погружается в сладостные мысли финальной битвы, как иные ныряют в морские волны, тонет в них, словно в море, как вдруг…
Легчайшее прикосновение к коже заставляет ее вздрогнуть и опомниться. Ну да. Они в доме Темного, на кухне, пьют кофе. Действительно. Ей не приснилось. Она смотрит на руку, что осторожно трогает ее ладонь – смотрит странным, потерянным, казалось бы, пустым взглядом, будто бы не понимает, что происходит, чего от нее хотят. А может, правда, не понимает.
Одно ей известно точно – в этот момент, когда мать дотронулась до ее ладони и та мгновенно дернулась, готовая сжаться в кулак, но остановленная в последнюю секунду усилием воли, она вся превратилась в сонм запахов, ощущений и звуков. Она теперь – как сторожевой пес, охраняющий свои владения, как хищник, готовящийся к прыжку, чтобы растерзать намеченную, еще пока не заметившую его жертву.
Как маленький ребенок, из последних сил отчаянно старающийся не заплакать, когда ему больно и страшно.
Круэлла Де Виль разучилась даже дышать.
Взгляд матери поразительно жизненный для трупа и – о, как предсказуемо! – все еще вселяет в Круэллу почти что животный ужас. Эти ледяные голубые глаза, почти совсем как у нее, заставляют сердце Круэллы, и без того барахтающееся во Тьме, преисполнится новой порцией ненависти. Ненависть разливается в крови, выражаясь стуком в висках, почти огненной болью в мозгу, приливом месячных, которые не дают покоя уже почти неделю. Ненависть выделяется ядом с каждым дыханием, попадая матери на лицо и на щеки, заползая ей в рот.
Мадлен приоткрывает губы, едва удерживая стон, и звук ее голоса бьет Круэллу током, разъедает мозг где-то под коркой, изнутри.
- Прости меня, Круэлла. Прости, девочка.
Пять слов, только пять. Растянувшиеся во времени как пятьсот, и бьющие искрой, как целых пять тысяч. Пять слов, которых Круэлла (если быть честной) никогда не ждала. Пять чертовых слов, которые заставляют ее оцепенеть, плохо понимая, но явно предчувствуя, что будет дальше.
Исповедь? Хотела бы она услышать материнскую исповедь? Нет, вряд ли. Бога в душе Круэллы никогда не было, а Дьяволом была она сама. Так к чему длинные проповеди и красивые фразы, коль уж они просто не найдут места в ее душе?
Унижения? Хотела ли она хоть однажды увидеть, как мать унижается, становится перед нею на колени, возможно, кричит? Она это видела, с нескрываемой радостью, с каким-то почти оргазмическим чувством, сводящем живот в тугой комок, наблюдала за тем, как Мадлен умирает. Это было верхом ее унижения, остального Круэлле было не нужно.
И все же – она дарит ей один единственный, короткий, но абсолютно целенаправленный взгляд – глаза в глаза. И даже ладонь остается под материнской ладонью, хоть и сжатая в кулак, не спешит вырываться из тягостного плена. - Все, что я когда-либо делала – из стремления защитить тебя. Все, что я когда-либо совершала, я совершала из-за любви к тебе, – выдыхает мать единым порывом, и горько качает головой: - жаль, что ты никогда не понимала, что такое любовь.
Круэлла молчит. Не потому, что не знает, что ответить. Слова, бурным потоком готовые излиться из нее, комом застревают где-то в глотке, скрежещут нёбо, ангинным налетом остаются на языке. Мать тянет к ней руки, неуклюже обнимая худую спину, поглаживая сутулые плечи, пока длинные тонкие пальцы, даже после смерти до одури воняющие собаками и сигаретами, заползают в ее волосы, блуждая там, как в лесу.
Объятие, слишком короткое для первого за всю жизнь Круэллы, и слишком долгое для их больных отношений, заканчивается, мать снова погружается в себя, отрешенно глядя в окно, и, может быть, считая минуты до отбытия в логово смерти, обратно.
Круэлла тянется пальцами к лицу Мадлен, оставляет отпечатки на щеках, подобно матери, вползает в ее волосы, собранные тугим, толстым узлом на затылке, сосредоточенно ласкает острые скулы, трогает шею, раскатывая под пальцами родинки. Пробует мать на вкус, осторожно припав губами к самому краю губ, гладит ладони, замершие на полпути к новым объятиям, а затем, пока Мадлен еще не успела ничего сделать в ответ, прижимаются ко лбу, неуклюже лаская и его.
Открыв глаза, Мадлен ловит удивленный, почти неземной взгляд дочери, изображая бледное подобие улыбки на губах – видимо, все, на что сейчас способна, - и, всхлипнув тягостным вздохом, в котором одновременно слышится и радость освобождения, шепчет по слогам:
- Кру-эл-ла. Моя дорогая девочка.
Она встает, потянув мать за собой с какой-то блаженной почти ангельской улыбкой шепча:
- Пойдем, мамочка. Я хочу показать тебе город. Я хочу показать тебе мир, в котором живу.
- Да, да! – оживленно, горячо шепчет мать, размякшая от неожиданной ласки, и Круэлла останавливает Темного, качая головой:
- Нет, я сама. Мы с мамочкой справимся. Правда, мама?
Заискивающий взгляд снова ищет глаз матери и ответом служит снова жаркое, счастливое: «Да, Круэлла. Да, моя девочка, конечно!»
Она уводит мать из этого дома, подальше от Румпеля, ото всех, лаской выманивает ее на улицу, идя чуть впереди, буквально на полшага, и ни на миг не выпуская пальцы Мадлен из своих. Ощущение взгляда Темного, смотрящего им вслед, подстегивает прижаться к матери еще сильнее, стать с ней еще ближе – почти единым целым.
Она открывает дверь «Зиммера», приглашая мать присоединиться, и протестующе качает головой, не переставая улыбаться, как самый счастливый человек в мире:
- Нет-нет, мамочка, будь со мной рядом. Пожалуйста. Ты же мне не откажешь? – ангельский взгляд и легчайший взмах ресницами не дает шанса отказаться и Мадлен возвращает улыбку, снова и снова повторяя: