- Хорошо, доченька.
Она включает магнитолу и звуки джаза наполняют салон, волнами бьются в динамиках, услаждая слух. Одна рука положена на руль, другая все еще держит руку матери, перебирает пальцами пальцы на материнских коленях.
Мадлен не протестует, наоборот, возвращает ласку, без отрыва смотря на свою Круэллу, на свою дорогую девочку, сквозь пелену стоящих в глазах слез пытаясь вобрать в себя и запомнить каждую ее черточку.
- Я люблю джаз, мама, а ты? – почти весело, практически счастливо, щебечет Круэлла, целеустремленно смотря в окно и – краешком глаз – наблюдая за матерью в зеркале.
Мать кивает.
- Да, дорогая, я тоже.
Мадлен плевать, куда они едут, она смотрит не в окно, а на Круэллу, затаив дыхание и, кажется, вообще разучившись дышать, оставляя позади этот город, и даже все годы их совместной жизни и друг с другом борьбы. Она смотрит на Круэллу, смотрит, как влюбленный на свою невесту, как коллекционер на вожделенную картину, как мать на любимое дитя.
Как мать на ЛЮБИМОЕ дитя. Да.
Круэлла останавливается.
- Приехали, мамочка. Выходи.
Сейчас Мадлен, наконец, адресует взгляд вперед, хмурясь от того, что видит. Обрыв, за которым только огромная пропасть, напоминающая черную пасть свирепого пса, больше ничего.
- Зачем мы здесь, Круэлла? – спрашивает она, отчаянно пытаясь подавить в голосе нотки неприятия собственного ребенка, и разрастающегося в один миг панического страха, и отчаянной, мучительной материнской любви.
- Я люблю здесь быть, мама. Это место помогает мне думать.
Круэлла выходит из машины, мать следом. Мрачный пейзаж подкреплен надвигающимся дождем. Мать смотрит на нее, как смотрела всю дорогу и еще несколько секунд назад. Улыбаясь, Круэлла подходит к матери, распахнув руки, словно Иисус на кресте, сияя чистыми, почти что ангельскими глазами, в которых – внезапно – откуда-то появилось столько удивительных чувств. Столько любви.
- Иди ко мне, мамочка, обними меня. Обними же, дорогая – даря одну ослепительно-сиящую улыбку за другой, говорит Круэлла. – А еще лучше – иди ко мне, мамочка. Я хочу тебя обнять.
Закусив губу до крови, Мадлен делает один шаг, затем второй, третий. Над ними – обрыв и пропасть, черная, как пасть самого свирепого пса, за ними – годы бесконечной боли и удивительной, мучительной любви.
Мать делает последний шаг, утопая в объятьях дочери, пропахших джином и сигаретами, а еще – собаками и болью.
Медленно-медленно, словно в вальсе, Круэлла прижимается к ней, подносит лицо к уху и, посмотрев на нее почти младенческим невинным взглядом, шепчет:
- Мама, не плачь, это только синица.
Мамочка, больно!
Бьешь по рукам из-за глупенькой птицы,
Мама, довольно.
\ Круэлле семь и только что она свернула синичке, прилетевшей в кормушку, шею, а теперь перебирает пальцами оперение \
Мать смотрит на нее, кусая губы, расширенными от ужаса, боли и невыносимой любви, глазами, удивительно ясным взглядом.
Круэлла держит ее за плечи, гладит спину, не выпуская из объятий ни на миг.
Что же твой взгляд, потемневший, тоскливый,
Жалит как будто?
Я никогда не бывала счастливей
Этой минуты.
\ птичка испускает последнее дыхание, а шестилетняя девочка, держащая ее в своих цепких руках, звонко, заливчато смеется, искрящимся от счастья взглядом смотря на мир – и на Мадлен .
Мать крепко, судорожно сжимает все еще протянутую ей руку, напрасно пытаясь оттащить несчастную, потерявшуюся в собственной Тьме, Круэллу от пропасти.
Голос Круэллы становится зычнее, но и – холодней. Пальцы слабеют в плену пальцев Мадлен, а мимолетное касание к ее щеке, на которой, кажется, застыла слеза, слишком короткое, чтобы успеть его задержать.
Как появляется к боли влеченье?
Птицу сжимаю.
Ты говорила, что я исключенье -
Я это знаю.
\ Круэлле три года и слова о том, что она особенная, ее дорогая, любимая, особенная, драгоценная девочка, она слышит от матери чаще, чем собственное имя \
Зубы Круэллы сцепились в замок, она качает головой, силясь отогнать какое-то видение и закрывает глаза – лишь на короткое мгновенье, а потом снова читает, отчеканивая каждую строчку.
В зеркале мутном - прическою-кляксой
Светлые волны.
Мама, уйми же собак! Я не плакса -
Плачу невольно.
\ синица захоронена отцом в саду, а Круэлла заливается слезами горя и разочарования, потому что ей не дали наиграться трупом, крича матери под угрожающее рычание собак о том, как сильно ее ненавидит \
По лицу пробегает злая, триумфальная ухмылка, которой бы сам Дьявол позавидовал. Холодная сталь взгляда режет без ножа.
Знаю, ты слушаешь, стоя под дверью -
Долгие годы…
Ты опасаешься дочери-зверя
Злобной породы.
\ Круэлле пятнадцать и мать гонит соседского парнишку, осмелившегося пригласить красивую дочку Де Вилей на свидание, приказав далматинцам напасть, и заслужив тем самым окончательное почетное звание чокнутой \
Мадлен хочет смахнуть накатившуюся вдруг слезу с лица дочери, но та лишь качает головой, уклоняясь. В голосе замерзли миллиарды льдинок, в глазах – жестокий приговор.
Знаешь прекрасно - чердачные стены
Осточертели.
Бьемся в молчании за перемены -
Дни и недели.
\ Круэлле семнадцать и попытка ослабить режим закончилась смертью третьего мужа\
Острые плечи младшей Де Виль взлетают в изумлении, нервно дернувшись от легчайшего касания пальцев Мадлен. Губы дрожат в больной, но все той же победной улыбке.
Как тебе нравится прятать средь кружев
Главную тайну?
Я, твоя девочка, демона хуже,
Хуже Нагайны.
\ Круэлле семнадцать и мать рубает ее любимые цветы, получая в ответ немое, но слишком красноречивое проклятье. Соседи знают, что у всех мужей леди Де Виль случился сердечный приступ, а сама известная дрессировщица – бессердечная дрянь \
Одна рука Круэллы ложится матери на шею, поглаживая кожу и продолжая раскатывать в пальцах родинки, пока вторая привычно упирается в бок.
Ты окружала тюремной заботой -
Тьма разгоралась.
Все это время я в жажде свободы
Сил набиралась…
\ Круэлле восемнадцать и она только что изрезала себе пальцы, и отчаянно кричит, чтобы ее отпустили танцевать в клуб «Мюррей» \
Ледяной, смертельной хваткой пальцы Круэллы сжимают горло матери. Мадлен задыхается, удивительно реально чувствуя удушье, выпучив глаза, но все еще не отрывается от дочери взглядом, полным отчаянной боли и мучительной любви.
Приблизив лицо к уху матери снова, Круэлла продолжает:
Мамочка, тише, кричать не поможет,
Псы подневольны.
Мать и не думает кричать, лишь хочет посильнее обнять свою особенную дорогую девочку-монстра, прижать ее к себе и, как всегда, стараться защитить от мира, в котором для ее хрупкой психики слишком много, так много соблазнов, а еще – спросить, неужели же Круэлла сама написала эти удивительно-нервные, больные, но щемяще прекрасные стихи, и целовать ее руки, покрывать поцелуями лицо и волосы… но…
Не успевает.
Весь комплект пуль летит вперед и вонзается в ее хрупкое тело, и в последнюю секунду своей короткой жизни после воскрешения, она чувствует, как вырвалась рука Круэллы из ее рук, с каким-то отвращением и лютой ненавистью, и слышит ее хриплый, надколотый голос.