Знаешь, любовь твоя жгла мне под кожей.
Мама, довольно.
Комментарий к Глава 64. Мама, довольно.
Стихотворение, использованное в главе - “Зарисовки. Юная Круэлла Де Виль” принадлежат восхитительному автору freuleinanna (https://ficbook.net/authors/835487), любезно согласившемуся предоставить мне его в качестве монолога Круэллы в этой главе.
========== Глава 65. Отчуждение. ==========
Рука плотно сжимает нож, ковыряя стены, выцарапывая на них понемногу свое имя. Она не смотрит на стены, только себе на колени, даже не собираясь откидывать упавшую на щеку прядь волос.
Вспышки уставшего, одурманенного окончательным безумием сознания не вызывают совершенно никакой реакции, кроме слабого покачивания головой.
Дорогая мамочка, лежит, укутанная в ее объятия, сияя пустыми глазницами, и она с величайшей любовью, с внезапно проявившейся способностью любить, ласкает ее остывающую кожу.
Собаки лают, оповещая о своем приближении, и, подняв глаза, оторвавшись от своей жертвы, она видит Свон и ее возлюбленного пирата.
Визг тормозов сообщает о приближении Румпельштильцхена. О, только он может ездить так – столь же вкрадчиво, как и ходить, говорить, окутывать Тьмой и лгать. Не выпуская из объятий оледеневший труп матери, она медленно поворачивается к нему, счастливо улыбаясь.
Голоса, смешавшиеся в какой-то странный коктейль, которые не отличить один от другого. Они о чем-то спрашивают, шепчутся, даже кричат. Ужасные люди, никакого воспитания. Круэлла прикладывает палец к губам: т-с-с-с! Нельзя тревожить покой ее дорогой мамочки. Она может бить за такое по рукам.
Цепкие пальцы, тронувшие ее за плечо и домашний запах Румпелевой рубашки, в которую она с таким наслаждением зарывается, глубоко втягивая ноздрями воздух.
Его руки, обвившие ее почему-то все еще гудящую голову и вкрадчивый, спокойный голос:
- Моя дорогая Круэлла. Я знал, что ты не справишься. Все будет хорошо.
Его сладкий поцелуй пульсирующей на лбу жилки и ее довольный кивок и счастливая улыбка: «Мамочки нет, дорогой, видишь? Она опять ушла и мы будем всегда счастливы, правда?». Его обещание, сорвавшееся с губ поцелуем и звонкий голос Спасительницы у нее над ухом, бесплодные попытки понять, о чем она говорит и в результате – только четкое распознавание его ответа: «Очень легко ненавидеть психопатку и убийцу, мисс Свон. Но любить ее гораздо сложнее».
Его теплые пальцы и ласковые касания, когда она со щенячьим восторгом заглядывает ему в глаза: посмотри, что я сделала, посмотри, как умею. Видишь – я снова победила дорогую мамочку, снова! Многообещающий взгляд, который, кажется, дарит столько тепла и любви, что в пору в них утонуть в ответ на ее преданные, страстные поцелуи.
Сирена скорой: о, доктора хотят отвести мамочку в морг. Какая жалость. Она ведь не увидит, как тело разлагается!
Спасительница, забирающая пистолет, уже не так твердо сжатый в руке с заверениями, что все будет хорошо, почти что с проповедью о надежде. Конечно, дорогая, с ней все будет хорошо. Дорогой мамы нет, Темный рядом – разве может быть жизнь еще прекраснее?
Четыре крепких санитара, берущие ее под руку, словно бы приглашая потанцевать и глаза Румпеля – виноватые, как у щенка, что наследил в тапки.
Ее крики и жалобы на несправедливость этого мира Капитану Подводке и слабые попытки пригласить выпить вместе, пока плохие доктора изолируют ее от общества.
Закрытые дверцы каталажки, два волосатых бутерброда-санитара, выкручивающие ей руки при слабой попытке открыть, ведь она отправлена сюда по ошибке.
Надорванный, почти пропавший голос, который она прокричала, в безуспешных попытках доказать, что с ней обошлись несправедливо, и она обязательно пожалуется во все международные организации на нарушения прав человека, ее личных прав.
Руки с отпечатками веревок, пленивших ее, когда царапала особо наглому санитару лицо и била ладонями в слабые, будто картонные дверцы кареты «Скорой помощи».
Странного врача, похожего больше на альбиноса, чем на медика, пришедшего на крики буйной пациентки, едва ее привезли и заперли в этой крохотной комнате, плененной удушливыми запахами.
Боль. Лекарства. Злость.
Равнодушие.
В конце концов, ее поглотило абсолютное наплевательское спокойствие. Чертову больничную баланду, что приносил санитар трижды в день, она не ела. Разбив пару тарелок об голову санитаров, вылив несколько порций похлебки прямо медсестрам в волосы, в конце концов, Круэлла перестала ее трогать. Жизнь в ней поддерживали все это время (а сколько времени, кстати, прошло? Два дня, три? Неделя? Месяц? Больше?) сухари, гордо именуемые хлебом, которые она грызла, чтобы не взвыть от голода, если уж было совсем невмоготу терпеть. Иногда она слышит, как желудочный сок бунтует внутри, разъедая стенки бренного тела, сводя кишечник в напряженный в спазме комок.
Полбутылки воды в день и несколько ломтиков так называемого хлеба – и ее голова гудит, разрываясь на части, раскалываясь, как орех. Вставать все сложнее, приходится закрывать глаза пока привыкнешь к кружащейся вокруг комнате. Передвигаться приходится, держась за стулья или хватаясь нервными руками за стены.
Она победила мать. И ее заволокла и вовсе непроглядная, черная мгла, что страшнее Тьмы и хаоса. Круэлла Де Виль до жути быстро теряла интерес к жизни.
Сидя на жесткой больничной койке с накрахмаленным до хруста бельем, она медленно умирала в одиночестве, даже не думая о том, кто остался по другую сторону двери, на свободе. Если ей суждено сдохнуть здесь, как собаке, она переживет и это. И пусть те, кто отправил ее сюда, до конца своих дней мучаются угрызениями совести.
Одна l в имени уже почти дописана, вычерчена отметиной на стене, очередь за второй. Нож царапает холодную стену с противным, резким, звенящим каким-то звуком, который в ушах Де Виль звучит слаще самой сладкой музыки. Опухшие от язв и свежих ран, искусанные в кровь губы – одно из напоминаний, почему она еще жива. Она должна жить до тех пор, пока не увидит, как они все сдохнут, все, кто стал причиной ее ненависти. Весь без исключения мир.
Шаги. Услышав их, Де Виль замирает и по-собачьи втягивает носом воздух, вынюхивая. Затем принимается ковырять стену еще активнее, со скоростью, которой бы и спринтер позавидовал, и с яростью, которой хватило бы на парочку мощных проклятий.
Легкий скрип двери не заставил Де Виль обернуться, лишь подстегнул ковырять свое странное имя дальше, работая пальцами все быстрее, буквально взмахивая ими. Отвратительный звук ножа становится громче, способный свести с ума того, кто пока еще его здесь не лишился.
Он пришел не один, а с врачом, заговорчески склонившемуся над ним и шепчущему, без сомнения, какая она неисправимая психопатка и чертова дрянь. Круэлла не останавливается ни на миг, не прекращает своей работы, как заведенная опасная игрушка разрисовывая стену долговечными рисунками, проводит самым острием, самым краем ножа по холодной стене, вгоняя его так глубоко, насколько может.
Он делает шаг, потом еще один, не уверенный и почти невесомый. Она прерывает, наконец, свою работу, поворачиваясь лицом к двери, и кладя нож около себя, накрывает его ладонью.