- Нет, прости – закусывает губы до крови Красавица. – Я очень пытаюсь, перечитала эту сказку в миллионный раз, но так ни к чему и не пришла. Я не знаю, кто я.
- Я не понимаю, почему так происходит. Память должна со временем вернуться. Это же временное воздействие.
- Но не возвращается – сконфужено заявляет Белль. – Ты говорил мне, что однажды я была Лейси. Вероятно, мне нужно быть благодарной за то, что мое худшее воплощение снова не вернулось при этом.
Румпель молчит. Ему хочется ответить, что случись такое, омрачи их жизнь Лейси снова, они справятся вместе, как делали это всегда. Но он не может. Нет. Теперь он не уверен, что им еще хоть однажды, хоть раз в жизни удастся еще справиться хоть с чем-нибудь.
Конечно, имея за плечами столько лет горького жизненного опыта, Румпель осознает, что это - конец. Но принять то, что больше он никогда не сможет быть рядом с девушкой, которую так сильно любил когда-то, что больше им никогда не быть вдвоем, слишком сильно. Мучительно. Невыносимо. И больно.
Поэтому он делает все то, что делает. Как машина, на автомате, плохо соображая, что к чему, он ест ее еду, и ложится в постель с ней рядом, но стоит только ему закрыть глаза, приходит женщина в мехах и бриллиантах с ледяным взглядом и перекошенными красными губами, вечно ненавидящая, вечно презирающая всех на свете. Он не может отделаться ни от нее, ни от своих воспоминаний о ней, он любит ее, любил всю жизнь, бежал всегда, да так и не смог убежать – Круэлла Де Виль настигла его подобно смертоносному урагану. В котором он мечтает утонуть, раствориться, стереться в порошок.
Красавица отказалась идти гулять. Его попытка провести хотя бы сносный вечер с супругой провалена вдрызг. Ну и ладно. Не очень-то было нужно. Белль уходит в свою комнату, наверняка сейчас углубиться в книги. Последнее время она читает круглосуточно, избегая разговаривать с ним. А ему и не нужно ничего другого.
Медленно, нарочито неторопливо, Румпель выпивает остывший кофе, убирает тарелку с крошками булочек со стола, подходит к раковине и старательно трет посуду. Конечно же, у них есть посудомоечная машина, Румпель давно уже все устроил так, чтобы не обременять себя бытом, но сейчас ему нужна любая ручная работа. К посуде он бежит как когда-то давно бежал прядильщик к прялке. Он моет тарелки, а на его коже все еще следы Круэллиной любви и ее тонких острых пальцев. Он помнит все до мельчайших деталей, как она хватала его за запястья, как кусала его шею, там, где проходит сосуд, как будто всерьез решила его убить, ее гиений, нечеловеческий хохот, когда он грубо трахал ее на столе, звон разбитой бутылки шампанского, за несколько секунд до этого побывавшей у нее внутри, горький вкус ее слюны, перемешанной с въевшимся в нее сигаретным дымом, пожелтевшие от многолетнего курения, ровные ряды острых зубов, искусавших его в кровь, торчащие насторожено соски, которые он давил пальцами так, будто хотел их вырвать, нечеловеческую остроту коленей, которыми она раздвигала его ноги, лупила изо всех сил его в пах, когда он стал особенно груб. Он помнит все. Каждую мелочь, все до деталей. Ему никогда этого не забыть.
Он оставляет недомытую посуду горой в умывальнике. Что-то с грохотом падает из его рук и разбивается – плевать. На улице разыгралась гроза и вот-вот начнется лютая буря – плевать. У него тонкая рубашка, а куртку и надо бы переодеться, потому что одной курткой не спастись от холода – плевать.
Он выскакивает из дома, как чумной, так, будто сейчас здесь что-то взорвется, бежит к своей машине и заводит ее на полную скорость. Ехать, лететь к ней, быть с ней, не то задохнется от ощущения ее не присутствия, переломает пальцы от невозможности коснуться ее.
В окне он видел бледное лицо Белль. Она следит за ним и, кажется, плачет. Плевать. Однажды, может быть, он сможет объяснить ей, почему убегает, и как стал зависимым, если она все спросит.
Он знает песню. «Остерегайся Круэллы Де Виль» , поется в ней. Плевать. Он хочет Круэллу Де Виль. Он бредит этой чертовой, прокуренной алкоголичкой, этой безумной собачницей, этой мерзкой психопаткой. Он болен ею, как другие болеют СПИДом – тяжело, неизлечимо, смертельно.
Дорога петляет, хоть пальцы почти въелись в руль. Он затягивается максимально глубоко дешевой папиросой, рискуя протаранить себе легкие, сжечь их дотла – плевать.
Он едва не снес маленький ларек со всякой дрянью, в котором давно никто ничего не покупает, тормоза с визгом отправили его в другую сторону, в последнюю секунду все же успев сработать. Он только что чуть не погиб – плевать. Он погибнет, если немедленно не доберется до Круэллы и не сожмет хрупкую, костлявую фигуру в своих ладонях.
На дворе уже далеко за полночь, весь город спит, а он барабанит в дверь огромного дома, отточенного белым мрамором, как сумасшедший, бьет кулаками, руками и ногами, терзает дверной звонок и стучит тростью, которую зачем-то (не помнит, зачем) взял сегодня с собой. Его услышат и наверняка станут ненавидеть еще больше, попробуют оттащить в полицейский участок, расскажут Белль, где он шляется. Плевать.
Дверь с грохотом открылась, он едва удержался на ногах, боясь от нее отлететь.
- Да что за хрень?
На пороге возникла Круэлла, как всегда пьяная, как чип, и злая, как черт.
- Голд, дорогой, хрен его знает, для чего ты сюда приперся и бушуешь, но Св…
Заткнись, чертова породистая сука, сейчас не до разговоров с тобой. Он прижимает ее к себе так, что слышит, как опасно хрустнули ее кости, и накрывает ее губы поцелуем, вгрызаясь в ее язык зубами, что она только хрипло визжит от боли.
Втянув ее за волосы в комнату, Голд на миг отрывается от этих ядовитых губ, чтобы сказать о том, что и так очевидно:
- Я хочу тебя!
Ей не надо повторять дважды, она запрыгивает к нему на руки, стаскивая пиджак, и, крепко обхватив его ногами, свободной рукой расстегивает ширинку брюк, она больно тащит его за волосы, пока он царапает ей спину руками.
У них нет времени и сил добираться до кровати, поэтому выбор пал на диван, кожаный диван, на котором так любит сидеть Эмма Свон. Голд почти повержен, Круэлла сидит на нем сверху, облизывая языком шею и покушаясь на вены острыми, прокуренными зубами. Он срывает с нее платье, кажется, оно безнадежно испорчено, потянув за лямки, стаскивает лифчик. Крючки не поддаются, Голд рычит, проклиная все на свете, и потом просто рвет бюстгальтер прямо на любовнице. Маленькие петельки со стоном умирают, Круэлла остается в одних трусах, да ладно, эту прозрачную тряпочку даже трусами назвать нельзя, ее пальцы пробираются в его межножье и по-хозяйски шарят там, нападая, возбуждая, так, что ему остается только нервно глотать слюну.
До неприличия широко разведенные ноги Круэллы охватывают его бедра, когда он лишает ее последнего элемента одежды, и тут же, без прелюдий, входит в нее.
Круэлла издает то ли стон, то ли крик, по ней никогда не поймешь и вонзает зубы в его шею так, что он завизжал, как поросенок.
- Проклятая мразь! – вырывается из его уст ругательство, он сжимает в руках ее ягодицы, и бьет по ним, когда Круэлла начинает двигаться быстрее. Она наверняка отличная наездница и может управиться даже с самой необузданной лошадью, Голд помнит, Круэлла всегда любила лошадей. Но себя обуздать он так просто не даст.