Я вскидываюсь ото сна, и Стеф, не просыпаясь, поворачивается на другой бок. Мое тело полнится адреналином, я взмок от холодного пота, тяжело дышу, пытаясь успокоить сердцебиение, набрать в грудь воздух, которого не хватало Зоуи. Обрывки сна развеиваются, но одна часть остается – то ли плач, то ли стон, прерываемый протяжными воплями. Так плакала Зоуи, когда капризничала от усталости и страдала от чего-то. На этот раз это не кошка, я уверен, в плаче даже слышатся слова, чье-то неразборчивое бормотание – кошка не способна издавать такие звуки.
Я присматриваюсь к Стеф – на всякий случай, просто чтобы удостовериться, – но плач доносится откуда-то издалека. Стеф мерно дышит во сне, ее бок чуть поднимается и опускается. Это не она плачет.
Теперь, когда Мирей мертва, в здании никого не осталось. Тут должна царить тишина. Может, кто-то незаконно проник сюда? В этом, должно быть, все дело.
Я закрываю глаза и пытаюсь заснуть. Я так устал. Я накрываю голову подушкой, но плач преследует меня, подушка ничуть не глушит его. Какое-то мгновение я твердо уверен, что мне удалось разобрать в этом бессвязном бормотании одно слово.
«Папочка…»
Когда Зоуи была маленькой, обычно Одетта вставала к ней ночью, но иногда она спала так крепко, что к малышке подходил я, – и мне, как правило, удавалось ее успокоить. Тогда я чувствовал себя настоящим героем. Иногда Зоуи просыпалась от страха, ей нужен был кто-то, кто прогонит кроющихся в темноте чудовищ, и тогда она звала меня, а не Одетту. Она звала меня.
«Папочка…»
«Это не Зоуи, идиот! Зоуи мертва. Ты убил ее».
«Папочка…»
Мне нужно встать. Подышать свежим воздухом. Я выбираюсь из спальни, подхожу к окну и пытаюсь его открыть, но раму опять заклинило. Я уже готов разбить стекло, но в какой-то момент передумываю, натягиваю ботинки и плащ, хватаю ключи и спускаюсь по лестнице. Не включая подсветку на телефоне, я скатываюсь по темной лестнице, пытаясь сбежать от паники, но она во мне. Прежде чем я успеваю осознать, что делаю, я оказываюсь во дворе точно в том месте, куда упала Мирей. Задрав голову, я смотрю на оранжевые, как ушная сера, небеса. Почему они такого странного цвета? Я жадно ловлю губами воздух, будто он может очистить меня.
В какой-то мере это срабатывает, потому что я хотя бы больше не слышу плач Зоуи. Постепенно я прихожу в себя. Я стою во дворе в трусах, ботинках на босу ногу и в плаще, икры занемели от холода. Узкий двор, вымощенный брусчаткой, кажется знакомым, но что-то в нем не так. И я замечаю, в чем дело: слабый свет пробивается из запыленного окна чулана.
Кто-то живет там. Живет в чулане. Это объясняет странные звуки – бормотание, плач. Я должен оставить все как есть, радоваться тому, что есть кого винить в ночном шуме. Так мне будет спокойнее, я смогу уснуть, верно?
Нельзя подходить к окну, нельзя приближаться к облупившейся двери, похожей на ворота скотобойни, к этой комнате, где таится зло. Я должен вернуться в квартиру, лечь рядом со Стеф, пережить эту ужасную ночь. Но обрывки моего кошмара все еще роятся в голове: Зоуи задыхается, зовет меня на помощь, она не может выбраться из удушающего ее савана.
Ноги сами несут меня к окну, и я заглядываю внутрь – это решение не связано с моим сознанием. Чулан заливает тусклый оранжевый свет старой лампы, его засасывают пыльные покрывала на мебели.
Но там никого нет. Никакого движения. Никто не испускает последний вздох.
Я просто устал, говорю я себе, выпрямляясь и вновь наполняя легкие воздухом. Шорох дождя по булыжникам подчеркивает тишину затянутого туманом двора, точно отгороженного от вечно бодрствующего города. Слепые темные окна соседних зданий нависают надо мной, свежесть воздуха бодрит. Нужно вернуться в кровать, завтра утром будет легче. Я поворачиваюсь к дому, дыхания все еще не хватает, сердце стучит с перебоями. И тут до меня доносится какой-то грохот из угла двора – а над дверью нашего подъезда вспыхивает лампочка.
Я еще успеваю подумать, что лампочка раньше не работала. Может быть, датчик движения включился из-за Стеф? Может, она вышла искать меня? Больше тут никого быть не может. Но затем я замечаю маленькую тень, шмыгнувшую вдоль стены. За ней следует вторая. Раздается душераздирающий вопль, но на этот раз я понимаю, в чем дело, – в этой чертовой кошке. Она меня до сердечного приступа доведет.
Я подхожу к канаве, где видел ее в прошлый раз, нагибаюсь, заглядываю внутрь, но ничего там не вижу. Я провожу там много времени – больше, чем следовало бы. Сую руку в водосток, пытаюсь вытащить кошку. Из водостока несет гнилью, рыбой, канализацией, и я стараюсь не думать о том, что именно туда стекла кровь Мирей и уже запеклась там. Я достаю руку, рукав закатан до локтя, предплечье покрыто какой-то дрянью.