Но все это становится неважным, когда я достаю бумажник и обнаруживаю там два евро и тридцать пять центов. И неработающую кредитную карточку. Стеф удается наскрести еще евро и сорок центов. Нам нужно двадцать евро на билет.
– Смотри. – Стеф указывает на турникеты у входа на нужную нам платформу. – Все проходят в тот широкий проем для багажа. У них нет билетов. Мы можем просто пристроиться за кем-то и выйти уже на той стороне. Все так делают.
– Ни в коем случае, Стеф! Путешествовать без билета незаконно. И мне все равно, делают так другие или нет.
– Что?! А какой у нас выбор?
Я молчу, не могу заставить себя открыть рот. Я подхожу к толпе, протягивая сложенные руки, – универсальный знак мольбы о помощи. Это ужасно, но если эта ситуация заставит меня преступить закон, я стану ничем не лучше их.
Стеф не пытается меня остановить.
– Ты, похоже, издеваешься, ***, – бормочет она, подталкивает чемоданы к перилам и прислоняется к заграждению, подперев подбородок ладонью.
Прямо сейчас мне хочется сквозь землю провалиться. Я бы не удивился, если бы кто-то из проходящих мимо гангстеров или жуликов – а тут точно есть и те и другие! – избил меня до полусмерти, забрал все, что у меня есть, и оставил меня валяться в пыли.
Эти сорок минут ужасны. Я не знаю, что расшатывает меня сильнее – собственный стыд или смущение Стеф, мечтающей оказаться где угодно, лишь бы подальше отсюда, подальше от меня. Я занимаюсь этим абсурдным, бессмысленным делом, и подростки смеются надо мной, туристы обходят меня десятой дорогой, а носильщики посылают куда подальше. И вдруг ко мне с улыбкой подходит высокий темнокожий мужчина в белом головном уборе. За ним следуют жена, дочь и сын, которые терпеливо наблюдают за происходящим. На жене пестрый хиджаб, на дочери – пурпурный. Сын одет в аккуратный костюм, он точно уменьшенная копия отца.
– О чем мы просим Аллаха сегодня, брат мой? – спрашивает меня отец семейства на английском.
– Нам с женой нужно шестнадцать евро и двадцать пять центов на билет до аэропорта, – честно отвечаю я.
Мужчина достает бумажник и протягивает мне две банкноты по пять евро и одну в десять евро. Я вижу, что денег в бумажнике почти не осталось, и думаю, что нужно отказаться, но мне почему-то кажется, что это будет бесчестно, – намного хуже всего, что я уже натворил сегодня.
– Спасибо, – говорю я. – Merci. Скажите свой адрес, чтобы я мог вернуть вам долг.
– Non, – отвечает он. – Упомяните в своих молитвах Сулеймана и его семью, d’accord?
– Спасибо, – повторяю я и смотрю вслед его семье, чувствуя себя мошенником.
Я никогда не смогу помолиться за этого человека. Я не верующий, я не молюсь. Мне совершенно нечего им предложить.
– Теперь доволен? – спрашивает Стеф, когда я присоединяюсь к ней. – Отобрал деньги у человека, у которого их еще меньше, чем у нас. Надеюсь, ты вспомнишь об этой истории в следующий раз, когда к нам подойдет какой-нибудь бомж и попросит денег на проезд.
Глава 14
Стеф
Я немного успокоилась, только когда самолет поднялся над взлетной полосой. До этого я все время ожидала, что стюардесса похлопает меня по плечу, сочувственно улыбнется и скажет: «Простите, мэм, но произошла ошибка, вам и вашему мужу – вашему спятившему чертову мужу – придется сойти с самолета». Тогда бы мы застряли в этом аэропорту на еще один день без денег – невыносимая мысль после десяти часов, когда я непрерывно пила мерзкий кофе, сидя на неудобном пластмассовом стуле.
Добравшись до аэропорта, я села напротив стойки регистрации «Эйр-Франс» в паре метров от выхода из зала. Всякий раз, когда дверь открывалась, нас окатывало холодным воздухом и вонью выхлопных газов, но мне было все равно. Посадку на наш рейс объявят только через несколько часов, но мне так отчаянно хотелось попасть на борт, что я не могла расслабиться, если не смотрела на стойку регистрации.
Марк уже через час уснул: голова откинулась назад, рот открыт, сам неподвижный, как труп. Я была слишком взвинчена, чтобы подремать, и за это время дочитала роман Михиля Хейнса, не запомнив ни слова. Я пыталась подавить в себе ненависть к отдыхающим и бизнесменам, спокойно стоящим в очереди на регистрацию. Тут можно было полчаса бесплатно пользоваться вай-фаем, и я потратила это время на написание письма маме: мол, у нас все в порядке и я свяжусь с ней завтра. Я ничего не хотела сглазить, поэтому не стала писать родителям, что мы поменяли билеты: вдруг мы не сможем попасть на этот рейс? После этого я расхаживала по залу, пожевала черствый круассан, затащила в туалет чемодан, чтобы переодеться и сполоснуть лицо (несмотря на холод снаружи, проникавший в зал через открытую дверь, я два раза сменила футболки, потому что они успевали полностью пропитаться пóтом). Я вскочила и подбежала к стойке регистрации в ту же секунду, как объявили посадку на рейс. Мы были не единственными, кто пытался пробраться на борт не с теми билетами, но женщина за стойкой оказалась очень доброжелательной и притворилась, что верит в мою ложь о семейных обстоятельствах, вынудивших нас улететь раньше срока. Может быть, ее убедил внешний вид Марка. Я отнесла его плащ в туалет и попыталась хоть как-то отмыть, подавляя приступы рвоты при виде засохшей крови и клочьев кошачьей шерсти, но если теперь одежда моего мужа и выглядела относительно пристойно, то его выдавали глаза – покрасневшие, невменяемые. Он действительно выглядел как человек, только что потерявший близкого родственника.