Когда самолет взмыл в небеса, моя тревога немного унялась. Женщина, сидевшая у окна, углубилась в чтение книги, а вот мой сосед с другой стороны, тридцатилетний немец с белесыми бровями, сосредоточился на мне. Ему хотелось поболтать, а мне нужно было отвлечься. Он протянул мне руку, и я слабо пожала ее, думая о том, как вспотела моя ладонь. Только тогда я заметила, что у меня грязь под ногтями. Я сжала руки в кулаки, пряча ногти.
– Вы из ЮАР? – спросил немец.
– Да. Из Кейптауна.
– Вот как? А я лечу в Йоханнесбург. Это мой первый полет туда.
Он увидел нас с Марком в очереди на посадку и предложил поменяться местами – из-за того, что мы летели не своим рейсом, нас не смогли посадить вместе. Но я сказала, что ему не следует беспокоиться по этому поводу. Теперь, когда мы все-таки убрались из Парижа, я не знала, смогу ли выдержать перелет с Марком и не устроить сцену. «Да что, ***, с тобой такое?!» – вот что мне хотелось сказать своему мужу. Он испугал меня, и сейчас этот страх сменился гневом. К счастью, немец был слишком увлечен собой, чтобы спросить, почему я не хочу сидеть рядом с мужем. Он ехал в ЮАР встретиться с девушкой, с которой познакомился онлайн, и был переполнен счастьем влюбленного. «Долго это не продлится, – хотелось сказать мне. – Однажды ты проснешься и увидишь ее баюкающей чертову дохлую кошку».
Я машинально съела пресную жижу из курятины и брокколи, которую подали на борту. Залпом выпила порцию каберне, и вино превратилось в кислоту у меня в желудке. Свет приглушили, мой сосед наконец-то устал от разговора, который я слабо поддерживала, и сосредоточился на экране напротив, время от времени похохатывая от шуток из фильма «Мачо и ботан-2». Уголком рекламной брошюры я выковыряла грязь из-под ногтей – и на буклете осталась вязкая багровая дрянь. Я знала, откуда она, и старалась не думать об этом. Тщетно.
Нам ни в коем случае нельзя было возвращаться в тот дом в ночь перед отъездом, но какой у нас был выбор? Мы оба вымокли под дождем и устали, у нас не было ни цента, а наша одежда оказалась заперта в чертовом отеле Клары. Ни у Марка, ни у меня не хватило бы сил ночевать на улице или на вокзале. Но, честно говоря, когда мы поднимались по знакомым ступеням к двери Пети и вдыхали знакомый уже запах пыли и старой стряпни, я чувствовала только усталость. Ни страха, ни тревоги, ни грусти, ни сочувствия Мирей. Все прошло.
Я отключилась почти мгновенно. Не знаю, что разбудило меня, – по-моему, мне ничего не снилось. Словно вот только мы с Марком прижались друг к другу, пытаясь согреться, а уже через мгновение он куда-то исчез. Я села на кровати и прислушалась, но не услышала его в квартире.
– Марк? – Мой голос был еще хриплым спросонья.
Вскочив, я включила весь свет в квартире и, покачиваясь после сна, побрела в кухню, заглянула в ванную, вернулась в спальню. Единственным звуком в квартире было шлепанье моих босых ног по паркету, и почему-то оно напомнило мне о тенях, отравлявших наш дом в Кейптауне. Марка нигде не было. Не знаю почему, но я подумала, что он поднялся в квартиру Мирей. Даже не одевшись – я уже впала в панику и не осознавала, что почти раздета, – я выскочила из квартиры, не проверив, оставил ли Марк ключи. Дверь захлопнулась за моей спиной, и я побежала вверх по лестнице – в нижнем белье.
Дверь Мирей была приоткрыта.
– Марк? – прошептала я.
Но даже отсюда было видно, что квартира пуста. Мне казалось, что я врываюсь в чужой дом, но я ничего не могла с собой поделать и, заглянув внутрь, включила свет. Тут все еще пахло табаком и скипидаром, но ощущалась и какая-то другая нотка – лаванда, что ли? Кто-то – наверное, один из полицейских – повернул все холсты, и теперь комната наполнилась портретами большеглазых детей. В какой-то момент я вдруг поняла, что на всех картинах изображен один и тот же темноволосый ребенок – улыбающийся, смеющийся, плачущий или кричащий. Картины были нарисованы недостаточно талантливо, чтобы производить пугающее впечатление, но в них чувствовалось одиночество и отчаяние, поэтому они не казались совсем китчевыми или смехотворными. Из квартиры исчезли ноутбук, кофейник и покрывало. В углу валялись поношенные вельветовые брюки.